Чётыри ветра сердца

Не обжигающее тепло Натлан встретил Настю пожаром красок и звуков. После густых, почти душных теней Сумеру это место казалось чудом — светлой, дышащей, полной жизни. Солнце здесь не просто светило – оно пело. Его лучи отражались в полированном камне, на золотых озерах, в пламени кузнечных горнов, которое не разрушало, а творило. Настя шла сквозь шум толпы — дети смеялись, кто продавал украшения, кто сладости. Она остановилась у рынка, где пахло пряностями, солнцем и дымом. Этот запах напомнил ей о жизни — настоящей, теплой, простой. – Осторожно! — крикнул кто-то из толпы, когда прямо перед ней упал корзина с фруктами. Настя успела подхватить несколько плодов, но один покатился под ноги высокому мужчине с темной кожей и золотистыми глазами. Он поднял фрукт и улыбнулся — откровенно, как солнце после грозы. - Прости, это моя вина. Я немного спешил, его голос звучал глубоко, но мягко. – Ничего страшного, – ответила она, – главное, что ни один фрукт не пострадал. Он засмеялся, и этот смех был таким настоящим, что Настя не удержалась и улыбнулась в ответ. - Меня зовут Кинич, - представился он, касаясь сердца в приветствии. – А тебя, кажется, я раньше не видел в этих краях. – Я… путешественница, – тихо сказала она. — Пришла, чтобы найти немного покоя. – В Натлане? – поднял брови он. — Здесь скорее находят огонь, чем покой. — Иногда огонь и есть спокойствие, — ответила Настя, не отводя взгляда. Кинич некоторое время смотрел на нее, словно оценивая не слова, а их подтекст. Потом улыбнулся – уже немного иначе, теплее, глубже. — Пойдем, покажу тебе место, где даже пламя дышит спокойствием. Он привел ее за пределы рынка — к каменному плато, где стояли большие жаровни, а рядом истек источник. Солнце уже клонялось к закату, и все вокруг выглядело так, словно мир соткал золото с мягким пламенем. — Это место называют Сердцем Пламя, — сказал Кинич, садясь у одной из жаровень. - Здесь воины очищают мысли перед битвами. Но ты, кажется, пришла не за этим. Настя опустила взор на воду. – Я пришла… чтобы почувствовать, что я еще жива. Конич не ответил сразу. Он взял ладонь воды, поднял ее к солнцу — и вода в его руках засветилась отблеском, словно живая. — В каждом из нас есть пламя, — сказал он. — Но если его не беречь, оно превращает все в пепел. — А если его бояться? – спросила она. – Тогда оно гаснет. И ты становишься тенью. Настя молчала. Она смотрела, как солнечный свет скользит по его рукам, по золотым узорам на коже. В нем было что-то первобытное, чистое. Ни причудливой гордости, ни боли - только жизнь. - Ты смотришь так, будто видишь кого-нибудь другого, - сказал Кинич, улыбнувшись краем губ. – Возможно, – ответила Настя. – Но ты не он. И в этом есть нечто хорошее. Он слегка наклонил голову, наблюдая за ней. – Больше не ищешь теней? – Нет, – сказала она тихо. — Теперь я ищу свет, который не обжигает. Кинич протянул руку, но не коснулся — только позволил своим пальцам пройти мимо, в воздухе. – Тогда оставайся. По крайней мере, на один закат. Здесь не нужно быть кем-то другим. Она села рядом. Молча. Огонь перед ними трепетал, как сердце, наконец бьющееся спокойно. И в этом пламени Настя впервые за долгое время почувствовала не жару, а тепло. То же, какого ей не хватало.