Чётыри ветра сердца

Бездна, что смотрит в ответ Сумеру ночью был иным. Древние стены, видевшие бесчисленные циклы рождений и смертей, хранили не знание, а тихий, настойчивый гул забытых воспоминаний. Воздух в заброшенной обсерватории, их временном убежище, был тяжелым и неподвижным, пахнущим озоном после магической бури, пылью веков и едва уловимым, горьковатым ароматом его кожи — смесью дождя, пепла и чего-то неуловимого, что было сутью его самого. Он стоял у огромного разбитого окна, впуская внутрь серебристый свет луны, пробивавшийся сквозь густые ветви деревьев. Его спина была к ней, прямая и неприступная, как всегда. Но Настя видела мельчайшее напряжение в его плечах, легкую дрожь в пальцах, сжатых в кулаки. Прошлая ночь что-то сдвинула, сломала какую-то внутреннюю опору, и теперь он балансировал на краю, не зная, куда сделать следующий шаг — вперед, к ней, или назад, в привычную, холодную пустоту. Она не произносила ни слова. Она сидела на грубых, но мягких коврах, завернувшись в его плащ, и просто ждала. Ждала, когда буря внутри него утихнет или, наоборот, обрушится на нее с новой силой. «Ты все еще здесь,» — его голос прозвучал тихо, но в гробовой тишине зала он прозвучал как выстрел. Он не оборачивался. «Я говорила, что останусь.» «Люди часто говорят то, чего не意味ют.» Наконец, он медленно повернулся. Его лицо было скрыто в тени, но лунный свет выхватывал острые скулы, линию упрямого подбородка. Его синие глаза, обычно ледяные и пустые, теперь горели странным, тревожным огнем. «Они обещают. А потом уходят. Или их стирают.» «Я не из тех, кого можно стереть,» — тихо, но твердо сказала она. Он рассмеялся — коротко, горько, беззвучно. «О, нет. Ты хуже. Ты встраиваешься в память. Становишься навязчивой идеей. Шрамом, который не заживает.» Он сделал шаг к ней. Затем еще один. Его движения были плавными, как у хищника, вышедшего на охоту. Воздух вокруг него сгущался, заряжаясь той самой необъяснимой энергией, что исходила от него. «Ты хочешь знать, что было до?» — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. «Кем я был?» «Я хочу знать, кто ты сейчас. В эту самую секунду.» Этот ответ, кажется, застал его врасплох. Он замер в паре шагов от нее, его пронзительный взгляд изучал ее лицо, ища ложь, насмешку, страх. Он не нашел ничего, кроме тихого, непоколебимого принятия. Что-то в нем дрогнуло. Каменная маска треснула, и на мгновение она увидела не всесильного и опасного Странника, а израненного, усталого мужчину, который нес на себе груз, неподъемный для смертного. «Сейчас…» — он прошептал, и его рука дрогнула, прежде чем он поднял ее. — «Сейчас я ничего не знаю. Кроме того, что ты здесь.» Его пальцы коснулись ее щеки. Прикосновение было уже не холодным, а обжигающе горячим. Это был не тот жар, что исходил от Кинича — это было пекло, рожденное в самых глубинах отчаяния и ярости. Но в нем не было желания уничтожить. Была лишь жажда. Жажда подтвердить свое существование через прикосновение к другому. Он наклонился, и его губы нашли ее. Этот поцелуй не был ни нежным, как у Син Цю, ни яростным, как в их первую ночь. Он был… исследующим. Глубоким, медленным, почти болезненно откровенным. Он был вкусом забвения и памяти, смешанных воедино. Его язык скользнул в ее рот, не спеша, словно заново открывая для себя вкус жизни, вкус другого человека. Его руки дрожали, когда он стаскивал с нее плащ, а затем и ее собственную одежду. Он не рвал ткань, его движения были точными, почти что клиническими, но в них сквозила та же дрожь нетерпения и неуверенности. Когда она осталась обнаженной перед ним в лунном свете, он отступил на шаг, и его взгляд упал на ее тело. В его глазах не было восхищения Син Цю или животного голода Кинича. Был голод иного рода — экзистенциальный. Он смотрел на нее, как утопающий смотрит на спасательный круг — с надеждой, недоверием и страхом, что тот вот-вот исчезнет. «Ты реальна,» — выдохнул он, и это прозвучало не как вопрос, а как заклинание, которое он пытался наложить на самого себя. «Да,» — просто сказала она. Это, наконец, сломало его. С тихим, сдавленным стоном, больше похожим на звук ломающегося камня, он обрушился на нее. Его губы, зубы, язык обжигали ее кожу, оставляя влажные, горячие следы на ее шее, груди, животе. Он не ласкал ее. Он поглощал ее. Каждое прикосновение было попыткой впитать ее в себя, в свою пустоту, заполнить ею все те трещины, что вековые разъедали его душу. Он был грубым, нетерпеливым, почти жестоким в своей отчаянной потребности. Его пальцы впивались в ее бедра, когда он раздвинул ее ноги. Он не стал готовить ее, не стал тратить время на прелюдию. Ему нужно было подтверждение. Немедленно. Он вошел в нее одним резким, мощным толчком. Настя вскрикнула от боли и шока, ее ногти впились в его плечи. Он замер внутри нее, его тело напряглось, как струна. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на нее с выражением, в котором смешались боль, триумф и животный ужас. «Больно?» — его голос был хриплым шепотом. «Да,» — честно ответила она, чувствуя, как слезы выступают на глазах. «Но не останавливайся.» Это было все, что ему было нужно. Он начал двигаться. Его ритм был неистовым, хаотичным, лишенным какой-либо грации или плавности. Это было не соитие, а штурм. Он пытался прорваться сквозь ее плоть к самой ее сути, к тому, что делало ее реальной, чтобы через нее обрести реальность и для себя. Боль постепенно утихала, растворяясь в странной, почти невыносимой интенсивности происходящего. Он был внутри нее не только физически. Он заполнял собой все ее существо, каждую клетку, каждую мысль. Его дыхание было огнем в ее ухе, его стоны — звуком рушащихся миров. Она обняла его, впиваясь пальцами в его спину, принимая его ярость, его боль, его отчаяние. Она не пыталась его успокоить. Она просто была с ним. Позволяла ему быть тем, кем он был — сломанным, опасным, нуждающимся. И по мере того как он двигался, что-то начало меняться. Его яростные, отрывистые толчки стали глубже, обрели странный, почти что отчаянный ритм. Его губы, вместо того чтобы кусать, стали прижиматься к ее коже в немых, горячих поцелуях. Его руки, вместо того чтобы сжимать, стали обнимать ее, прижимая к себе так крепко, что у нее перехватывало дыхание. Он искал в ней не подтверждения своего разрушения, а доказательства своего существования. И он находил его в каждом ее вздохе, в каждом биении ее сердца, в тепле ее кожи. «Настя…» — его голос сорвался, когда он почувствовал, как ее тело начинает сжиматься вокруг него. В этом одном слове было столько боли, надежды и немого вопроса, что ее сердце сжалось. Она посмотрела ему прямо в глаза, в эти синие, бездонные пучины, и увидела в них не бурю, а человека. Потерянного, израненного, но живого. «Я здесь,» — прошептала она. «Я с тобой.» И тогда его контроль окончательно рухнул. Он издал долгий, сдавленный крик, в котором смешались боль, облегчение и нечто, похожее на рыдание, и излился в нее, его тело содрогнулось в серии мощных, почти судорожных спазмов. Он рухнул на нее, тяжелый, потный, дрожащий. Они лежали так долго. Его дыхание было горячим и прерывистым у ее шеи. Его тело, всегда такое напряженное и незыблемое, теперь обмякло, полностью отдавшись ей на волю. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим и разбитым, лишенным привычной иронии и холодности. «Я… боюсь,» — прошептал он. «Боюсь, что когда я проснусь… этого не будет. Что тебя не будет.» Она мягко провела рукой по его волосам, по его мокрой от пота спине. «Тогда не спи,» — тихо сказала она. «Просто будь. Здесь. Со мной.» Он не ответил. Но его рука обвила ее талию, прижимая ее к себе еще крепче, как будто даже во сне он не собирался отпускать. И впервые за многие столетия Странник, человек без прошлого и будущего, нашел не сон и не забвение, а нечто, что стоило пережить настоящее. Даже если это настоящее было болью, даже если оно было страхом. Потому что оно было общим.