Свет после предательства: путь Кюа Варфлайн

Вечерний воздух Кибогаханы был обманчиво мягким. Прохладный, солёный, с лёгкой горчинкой водорослей — он ласково касался кожи, убаюкивал, обещал покой. Харука медленно шла по пустынной набережной, не торопясь, позволяя ветру играть с её волосами. Где-то вдали перекликались чайки, укладываясь на ночлег, а волны лениво шуршали галькой, накатывая и отступая в бесконечном ритме. Свет фонарей золотистыми бликами отражался на влажном асфейте, и всё вокруг казалось таким мирным, таким правильным, будто само небо и море сговорились убедить её: всё хорошо. Ты в безопасности. Ты дома. — «Наверное, я правильно сделала, что ушла одна, — думала она, глядя на темнеющее небо, где одна за другой зажигались робкие звёзды. — Надо всё обдумать. Всю эту безумную круговерть. И этих девочек, и Юри, и… их питомцев». В памяти всплывали лица — чужие теперь, но когда-то такие родные. Мичиру. С её мягкой, чуть загадочной улыбкой и бездонными глазами, в которых всегда, даже в самую ясную погоду, угадывалось море. Море, в котором Харука тонула с такой радостью… Сецуна. Строгая, мудрая, вечная. Та, что говорила только правду, какой бы горькой она ни была. Та, чьё молчание в храме стало приговором. Хотару. Тихая, тёплая, хрупкая, как первый весенний цветок. Девочка, которую они с Мичиру растили, оберегали, любили. Которая отвернулась от неё, даже не дав шанса объяснить. Усаги. С её бесконечной верой в добро, в дружбу, в свет. Усаги, вынесшая смертный приговор ледяным, спокойным голосом. И все остальные. Когда-то близкие. Когда-то семья. А сейчас — далёкие тени, живущие в другой вселенной, в другом времени, куда Харуке вход был заказан. Харука остановилась, вцепившись пальцами в холодные перила набережной. В груди сжалось так сильно, что стало трудно дышать. — «Они ведь были моей семьёй… моим смыслом… моим сердцем. А теперь? Что теперь?» Она прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Ветер тронул её волосы, и на одно безумное мгновение ей показалось, что где-то позади звучит знакомый смех — серебристый, родной, Мичиру. Сердце пропустило удар. Харука резко обернулась, вглядываясь в темноту. Пустая улица. Только фонари, только тени, только ветер. — Всё это в прошлом, — прошептала она, и голос сорвался, превратившись в хрип. — Меня бросили. Предали. Растоптали, как пустое место. А я всё ещё держусь за них… как утопающий за соломинку. За тень. За призрак. Слова отдавались болью в каждой клеточке тела. В груди, там, где когда-то жил тёплый, сияющий свет, сейчас что-то тянуло и ныло, будто невидимая, истончившаяся нить никак не могла оборваться до конца. — «Почему всё так болит? — думала она отчаянно. — Почему я не могу просто отпустить? Почему эта рана не заживает, даже когда я так далеко?» — Сколько боли я вижу в тебе, — раздался рядом мягкий, обволакивающий, но холодный, как прикосновение змеи, голос. — А в твоей груди всё ещё живёт цветок. Как трогательно. Как… глупо. Харука вздрогнула и резко обернулась, инстинктивно принимая боевую стойку. Перед ней стояла женщина, чьё присутствие словно вырезало дыру в реальности. Свет фонаря отражался в её глазах — золотистых, тёплых и одновременно пугающих, как глаза пустынной лисицы, готовой к прыжку. Каштановые волосы были собраты в безупречно высокий пучок, а кончик его закручивался острым кольцом — совсем как хвост скорпиона перед атакой. Короткий тёмно-золотой топ открывал идеальную кожу, на которой поблёскивали многочисленные браслеты и цепочки. Лёгкая юбка колыхалась при каждом, даже самом лёгком движении, а длинный плащ, переливающийся в темноте, будто сотканный из песка, лунного света и расплавленного золота, делал её похожей на существо из другой реальности. В её походке, в том, как она стояла, чувствовалась хищная, смертоносная грация. Харука невольно отступила на шаг, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Кто ты?.. — голос прозвучал хрипло, но она заставила себя не отводить взгляда. Женщина улыбнулась — медленно, хищно, одними уголками губ. — Можешь звать меня Сассориной, — произнесла она, и её имя прозвучало как шипение. — И знаешь, девочка… — она наклонила голову, разглядывая Харуку, как кот разглядывает мышь, уже не сомневаясь в исходе игры. — В твоей груди я вижу нечто прекрасное. Цветок сердца. Он сияет так ярко… даже сквозь всю твою боль. Он мне нужен. — Что?.. — Харука нахмурилась, не понимая. — Что ты несёшь? Какой цветок? О чём ты? Но прежде чем она успела сделать ещё хоть одно движение, мир вокруг будто замер. От Сассорины исходила волна энергии. Мощной, древней, тёмной — она давила на плечи, на грудь, на сознание, делая воздух тяжёлым и вязким, как патока. Харука едва могла дышать. Инстинкт, отточенный годами боёв, закричал: беги! Но ноги будто приросли к асфальту. Сассорина лениво, почти играючи, взмахнула рукой. Золотые цепи света, живые, пульсирующие, вырвались из её ладони и с чудовищной силой ударили Харуку прямо в грудь. — А-а-а-а! — крик вырвался сам собой, разорвав тишину набережной. Харука рухнула на колени, вцепившись пальцами в асфальт, но боль не отпускала. Это была не физическая боль — это была агония души. Кто-то вырывал из неё самую суть, самую сердцевину, оставляя после себя зияющую пустоту. Из её груди, разрывая ткань рубашки, хлынул свет. Яркий, чистый, переливающийся всеми оттенками радуги — и вместе с ним, медленно, нехотя, будто сопротивляясь, из тела Харуки начал подниматься кристалл. Прозрачный, сияющий шар на тонкой, филигранной ножке, внутри которого пульсировало живое, тёплое сияние. — Вот он… — выдохнула Сассорина, и в её голосе впервые прозвучало настоящее, жадное удовлетворение. — Цветок сердца. Какой чистый… какой сильный… идеально. Харука, превозмогая адскую боль, попыталась встать. Ноги подкашивались, дрожали, мир плыл перед глазами, но она нашла в себе силы поднять голову и посмотреть на свою мучительницу. — Что… ты… делаешь… — прохрипела она, чувствуя, как жизнь утекает из неё вместе с этим проклятым светом. Сассорина лениво провела пальцем по воздуху, и кристалл в её руке засветился ярче, отзываясь на её прикосновение. — Твоё сердце мне больше не нужно, — сказала она буднично, словно говорила о погоде. — Я взяла то, за чем пришла. Но ты… — Она улыбнулась, и от этой улыбки у Харуки кровь застыла в жилах. — Ты побудешь внутри него. Пока я не решу, что с тобой делать дальше. Контейнеры с такой силой просто так не выбрасывают. Харука не успела даже закричать. Очередной взмах руки — и её тело будто растворилось, распалось на мириады золотых искр, которые с дикой скоростью втянулись в кристалл. Через мгновение она уже была внутри. Смотрела на искажённый, словно под водой, мир через прозрачные стенки своей тюрьмы. Видела своё тело? Нет. Только душу, запертую в ловушке. Сассорина с минуту разглядывала кристалл, в котором билось, металось, кричало беззвучным криком сознание Харуки. — Слишком сильная, — задумчиво произнесла она. — Просто поглотить тебя целиком не выйдет — сопротивляешься слишком яростно. Придётся занять твою энергию иначе. Опосредованно. Она подняла руку к небу, и в её голосе зазвучала властная, приказная нота: — Появись, Дезотария! Земля под ногами задрожала. Из теней, сгустившихся у подножия фонарей, из трещин в асфальте, из самой тьмы начало подниматься нечто. Огромное, но странно мягкое, будто сделанное из гигантских лоскутов ткани. Оно напоминало игрушку — чудовищных размеров плюшевого монстра с пугающе доброй, нарисованной улыбкой и огромными, пустыми глазами-бусинами. От него веяло не силой, а чем-то другим — неестественным, неправильным. — Уничтожай, — коротко приказала Сассорина, кивнув в сторону спящего города. — Всё, что встретишь. Круши, ломай, сей хаос. Цветок сердца уже мой, а энергия страха и разрушения поможет мне его полностью пробудить. Дезотария издала звук — нечто среднее между детским смехом и утробным рыком — и медленно, переваливаясь, двинулась в сторону огней Кибогаханы. Сассорина спрятала кристалл с заточённой Харукой в складках своего плаща и бесшумно растворилась в темноте, оставив после себя только лёгкий запах песка и почему-то сухих роз. Внутри шара Харука билась в истерике. Она колотила кулаками по прозрачным, непроницаемым стенам, кричала, звала на помощь — но звук не проходил наружу. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с потом, но гнев, слепая, яростная ярость перекрывала боль. — «Я… не… позволю… — Её сознание цеплялось за реальность из последних сил. — Я не сдамся! Я больше не буду беззащитной! Я больше никогда не позволю никому делать меня жертвой!» Но вокруг была только тьма. И холодный, чужой, равнодушный свет магии, которая держала её крепче любых цепей. А в небе над Кибогаханой, впервые за долгое, бесконечно долгое время, засверкала тень звезды. Той самой, что когда-то звалась звездой Урана. Той, что погасла в храме. И сейчас она загоралась вновь — но уже не как свет надежды, а как отчаянный, предсмертный крик о помощи. *** Небо уже успело окраситься в глубокие, тёплые оттенки заката — золото, охра, нежный розовый, — когда троица — Цубоми, Эрика и Ицуки — неспешно направлялись домой после прогулки. Они шли по тихой улочке, болтая о школе, о новых знакомых, о пустяках, которые только кажутся важными в шестнадцать лет. Эрика оживлённо жестикулировала, рассказывая о том, как здорово было бы устроить пикник на выходных. Цубоми улыбалась, слушая подругу, и бережно прижимала к себе сумку с Шипуре. Ицуки шла чуть поодаль, задумчиво глядя на розовеющее небо, и всё вокруг казалось таким обыкновенным, таким уютным, будто ничего плохого в этом мире просто не могло случиться. Но под этим обманчиво мирным вечером уже начинало шевелиться нечто иное. Нечто, от чего воздух становился чуть холоднее, а тени — чуть длиннее. — Эй, девочки… — тихий, встревоженный голос Шипуре нарушил беззаботную болтовню. Маленький зверёк выглянул из сумки Цубоми, и его огромные глаза были расширены от беспокойства. — Вы не почувствовали? От той девушки, от Харуки, исходила очень странная энергия… Цубоми удивлённо моргнула, замедлив шаг. — Энергия? О чём ты, Шипуре? Какая ещё энергия? Она же просто человек. — Серьёзно, — встряла Кофуре, высовываясь из-за плеча Эрики, где она обычно сидела, уютно устроившись в воротнике куртки. — Я тоже чувствовала. От неё шёл какой-то… отклик. Нечто очень сильное, древнее, но при этом жестоко подавленное. Как будто свет, который долго держали в темноте, и он вот-вот погаснет. Эрика нахмурилась, её живые глаза потускнели. — Может, вам показалось? Ну, знаете, бывает же… — Она запнулась, подбирая слова. — Харука-сан просто обычная гонщица. Легендарная, крутая, но всё же человек! Откуда у неё взяться какой-то особой энергии? — Нет, — голос Попуре, сидевшей на плече Ицуки, прозвучал неожиданно серьёзно, без обычной лёгкости. Маленькая фея сжала лапками прядь волос девочки. — Я тоже чувствовала. Очень ярко. И знаете, что самое страшное? — Она сделала паузу. — Теперь этот свет ослаб. Сильно ослаб. Будто с ним что-то случилось. Будто его… гасят. Девочки переглянулись. В их взглядах промелькнула тревога — пока ещё смутная, неоформленная, но уже холодящая кожу. — Странно, — задумчиво произнесла Цубоми, теребя лямку сумки. — Она казалась такой спокойной, когда мы прощались… Но внутри неё будто что-то болело. Я видела это в её глазах. Там была такая глубокая, старая боль… — Может, у неё просто трудный период в жизни? — предположила Эрика, стараясь звучать бодро, но её голос предательски дрогнул. — Переезд, новая школа, может, с бывшими друзьями поссорилась… У всех бывает. Ицуки молчала. Она сжала ладонь в кулак так сильно, что ногти впились в кожу. — Я поговорю с ней, — тихо, но твёрдо сказала она. — Завтра же. Если с Харукой что-то происходит, я должна знать. Она не просто моя знаменитая сестра, она — моя семья. Моя кровь. И я чувствую… — Она прижала свободную руку к груди. — Я чувствую, что ей плохо. Прямо сейчас. Где-то очень плохо. Но не успели они сделать и пары шагов в сторону дома, как вдруг воздух вокруг них задрожал. Это было не физическое дрожание — это дрожала сама реальность. Порыв ледяного, не по сезону холодного ветра взвил пыль с дороги, закрутил её в маленькие смерчи, и одновременно все три феи пронзительно, испуганно взвизгнули. — Эта энергия! — закричала Шипуре, вцепляясь в край сумки. — Она злая! Очень, очень злая и сильная! — Это Дезотария! — выкрикнула Кофуре, и её голос сорвался на визг. — Он появился в городе! Я чувствую его присутствие — оно огромное! Далеко в центре Кибогаханы раздался глухой, тяжёлый удар, от которого, кажется, вздрогнула земля. А потом ещё один. И ещё. Девочки не раздумывали ни секунды. Инстинкт, воспитанный в них феями, сработал быстрее разума. Они бросились бежать в сторону центра, откуда уже доносились первые, пока ещё редкие крики людей и нарастающий, утробный грохот разрушения. Сердца колотились где-то в горле. Воздух обжигал лёгкие. Ноги несли их вперёд, в самую гущу надвигающегося кошмара. Когда они выбежали на центральную площадь, запыхавшиеся, сбившие дыхание, перед ними открылось зрелище, от которого кровь застыла в жилах. Над крышами домов возвышался гигант. Огромный робот, чудовищных размеров, но при этом обладающий странными, почти игрушечными, неправильно-мягкими формами. Он напоминал плюшевого монстра из детского кошмара — неестественно добрую улыбку, нарисованную на металлической морде, огромные глаза-бусины, светящиеся мрачным, тяжёлым золотом. И этими своими мягкими, но чудовищно сильными руками он крушил здания, словно детские кубики. Стены домов разлетались в пыль, стёкла брызгали миллионами осколков, асфальт трескался под его ногами, оставляя после себя глубокие, уродливые раны на теле города. — Он похож на игрушку… — прошептала Цубоми побелевшими губами. — На страшную, сломанную игрушку… Но это точно Дезотария. Я чувствую его. Робот издал низкий, вибрирующий, разрывающий душу звук. А потом… он заговорил. Голос был искажён, пробивался сквозь металл, сквозь помехи, сквозь рёв разрушения. Но слова, которые он произносил, заставили Ицуки замереть на месте, превратив её в камень. — …помогите… — гудел, плакал, кричал робот. — Я… не хочу… не хочу разрушать… остановите меня… пожалуйста… кто-нибудь… Этот голос. Каждое его дрожание, каждый отчаянный вздох, каждая нота боли — Ицуки слышала их сотни раз. В детстве, когда они играли вместе. В юности, когда Харука приезжала погостить. Совсем недавно, на набережной, когда они смеялись и смотрели на закат. — Х-Харука?.. — выдохнула Ицуки, и её голос прозвучал тише шёпота. Глаза расширились от ужаса. — Нет… нет, не может быть… это не она… это не… Робот взвыл — отчаянно, жутко, заламывая металлические руки — и обрушил их на мостовую, выбивая фонтаны искр и крошева. А потом, словно в ответ на безмолвный зов Ицуки, издалека, из самой гущи разрушения, прилетело что-то маленькое и светящееся. Оно неслось прямо к ним, пульсируя тусклым, умирающим светом. Шипуре, единственная из всех сохранившая способность двигаться, подпрыгнула и поймала этот предмет прямо в воздухе, прижав к груди. Это был крошечный прозрачный шар, не больше теннисного мячика. И внутри него, скрючившись в позе эмбриона, сжимаясь от невидимой боли, дрожала Харука. Её глаза были плотно закрыты, губы шевелились беззвучно, словно она звала кого-то во сне, боролась, кричала — но никто не мог её услышать. — Это… — выдохнула Попуре, и её голос задрожал. — Это цветок её сердца! Её душа, её сущность — заключена внутри этого кристалла! Её тело осталось где-то там, а душа заточена здесь! Ицуки сжала кулаки так, что побелели костяшки. Всё её тело дрожало — от гнева, от боли, от ледяного, вымораживающего ужаса. — Из неё… вырвали сердце… — прошептала она, глядя на крошечную, беззащитную фигурку сестры внутри шара. — Вырвали её душу… и превратили в это… в чудовище, которое крушит город. Её используют как батарейку! Как источник энергии для разрушения! Эрика и Цубоми замерли рядом, не в силах вымолвить ни слова. На площадь упала звенящая, неестественная тишина, которую нарушал только далёкий рёв Дезотарии, продолжавшего крушить уже другой квартал. — Мы не можем позволить этому продолжаться, — голос Цубоми, обычно тихий и мягкий, сейчас зазвучал неожиданно твёрдо, с металлическими нотками. Её глаза, полные слёз, смотрели на шар с Харукой. — Мы должны её спасти. Мы обязаны. Ицуки медленно подняла взгляд на чудовище, в которое превратили её сестру. В её глазах загорелся свет. Не тот мягкий, тёплый свет, что был обычно. Это был свет ярости. Свет решимости. Свет любви, которая не знает преград. — Да, — сказала она, и голос её прозвучал как клятва. — Она моя сестра. Моя кровь. Моя семья. Я не позволю ей страдать. Я не позволю никому использовать её как инструмент. Я достану её оттуда, чего бы мне это ни стоило. Она прижала шар с заточённой Харукой к груди, чувствуя сквозь прозрачные стенки слабое, едва уловимое биение её души. — Держись, Харука-сан, — прошептала она. — Я иду за тобой. Мы идём. Феи вспорхнули в воздух, рассыпая вокруг девушек потоки ослепительного, живого света. Сотни крошечных искр оседали на их плечах, на волосах, на раскрытых ладонях, проникая в самое сердце. — Прикюа, откройся моё сердце! — три голоса слились в один, разрезая гул разрушения. — Цветок, пробившийся сквозь землю! — воскликнула Цубоми, вскидывая руку к небу. Её тело окутало розовое сияние, тёплое и нежное, как лепестки сакуры. — Кюа Блоссом! — Цветок, склоняющийся под морским ветром, — голос Эрики зазвенел, как морская волна, и её окутали бирюзовые искры, пахнущие солью и свободой. — Кюа Марин! — Цветок, купающийся в солнечном свете, — произнесла Ицуки, и её тело обволокло тёплое, плотное сияние, от которого, казалось, сам воздух вокруг начал прогреваться. — Кюа Саншайн! Три ярких луча взметнулись в тёмное небо, разрывая тучи, затянувшие Кибогахану. Тьма отступила, и на площади, среди дыма и разрушений, вновь засияла надежда. Перед чудовищем стояли три воина — Прикюа. Их глаза горели решимостью, а сердца бились в унисон с ритмом города, который они поклялись защищать. — Мы не позволим никому тронуть сердце, наполненное светом! — твёрдо сказала Кюа Блоссом, сжимая в ладони свою розовую розетту, которая пульсировала в такт её словам. — Даже если этот монстр создан из боли и отчаяния, — добавила Кюа Марин, и её голос, обычно звонкий и озорной, сейчас звучал неожиданно взросло, — мы его спасём! Мы спасём ту, что внутри! — А главное… — Кюа Саншайн шагнула вперёд, отделяясь от подруг. Её глаза горели таким ярким, таким непоколебимым светом, что казалось, сама тьма отступала перед ней. — Мы спасём мою сестру! Тено Харуку! Она не игрушка в чужих руках, не батарейка для монстра! Она — моя кровь, моя семья, и я верну её, чего бы мне это ни стоило! Ветер разметал их разноцветные волосы, смешивая розовый, бирюзовый и золотой. Свет их сердец, сливаясь воедино, осветил ночь ярче тысячи фонарей. Битва за душу Харуки только начиналась. *** Воздух вибрировал от чудовищного напряжения, готовый лопнуть в любую секунду. Дезотария возвышалась посреди искалеченной, израненной улицы — огромный, неестественный монстр, в чьём металлическом теле пульсировала тёмная энергия. Искры срывались с его поверхности, а из динамиков, встроенных в грудь, доносился странный, искажённый, дрожащий голос. Голос, который разрывал сердца. И вдруг этот голос стал чётче. Живее. Человечнее. — Зачем вы… сражаетесь?.. — произнёс монстр, и в этих словах не было угрозы — только бесконечная, выматывающая усталость. Дезотария наклонила голову, словно прислушиваясь не к внешним звукам, а к тому, что творилось глубоко внутри неё самой. Внутри той, чью душу заточили в этот кошмар. — Я… устала… от всего этого… — голос дрожал, срывался, в каждом слове пульсировало такое отчаяние, что у девушек защемило в груди. — От вечных битв… от крови… от необходимости быть сильной, когда внутри всё разрывается на части… С каждым её словом вокруг Дезотарии вспыхивали волны тёмной энергии, но теперь в них чувствовалась не агрессия, а агония. Дома, ещё уцелевшие, рушились от этих импульсов, словно карточные домики, но монстр, казалось, не замечал этого. Он был погружён в себя. — Я устала быть сильной… — продолжала Харука, и её голос теперь звучал громче, прорываясь сквозь металл и помехи. — Устала притворяться, что у меня всё под контролем, что меня не ранят чужие слова, что мне всё равно. Я хотела быть… просто человеком. Просто девушкой, которая может ошибаться, плакать, быть слабой… Кюа Блоссом сделала шаг вперёд, и в её глазах, обычно таких мягких, сейчас стояли слёзы. — Это не просто монстр, — прошептала она. — Это её боль. Её душа говорит с нами. Кричит оттуда, изнутри. Харука продолжала. Каждое её слово теперь рвалось наружу, как застарелая, гноящаяся рана, которую наконец вскрыли. — Я хотела быть как Усаги… — голос дрогнул на имени, и в нём послышалась такая глубокая, такая детская тоска, что у Эрики перехватило дыхание. — Смеяться просто так. Плакать, когда больно. Дружить без оглядки на долг. Хотела, чтобы кто-то был рядом… не потому, что я воин, не потому, что я должна защищать. Просто… потому что я нужна. Потому что меня любят. Просто так. Монстр поднял свою тяжёлую руку и с силой сжал воздух. Из его ладони вырвался вихрь тёмной энергии, который снёс половину площади, разметав обломки зданий, как сухие листья. Но даже в этом акте разрушения чувствовалась не злоба, а судорога боли. — Я не хочу больше притворяться парнем! — выкрикнула Харука, и в этом крике было столько вырвавшейся наружу правды, что воздух зазвенел. — Не хочу быть легендой! Не хочу носить маску вечно сильной, вечно холодной, вечно недосягаемой! Я просто хочу… быть собой. Той, кого никто никогда не видел. Той, кого я сама боюсь показать. Эрика прикрыла рот рукой, чувствуя, как слёзы обжигают глаза. — Это… это невозможно слушать… — прошептала она. — Это же крик души. Самый настоящий. Цубоми сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Она… страдает. Так сильно, что это выплёскивается наружу через монстра. Это не атака — это мольба о помощи. Кюа Саншайн стояла молча. Золотой свет вокруг неё, такой яркий мгновение назад, слегка померк, приглушённый болью, которая передалась ей от слов сестры. — Я… знала, что ей тяжело, — тихо сказала она, и в её голосе слышалась горечь. — Знала, что она что-то скрывает, что носит в себе старую рану. Но я не знала, что настолько… Что внутри неё такая бездна. Кюа Блоссом положила руку ей на плечо, и её розовое сияние коснулось золотого, смешиваясь, поддерживая. — Не смей сдаваться, Саншайн, — твёрдо сказала она. — Ты слышишь? Не смей! Твоя сестра не такая, какой её сделала эта боль. Она не сломана — она просто забыла, как это — быть любимой просто так. Эта боль не уничтожила её — она кричит, она зовёт на помощь. Значит, внутри ещё есть свет. И мы можем его зажечь снова! Саншайн медленно подняла взгляд. В её глазах, ещё влажных от непролитых слёз, вновь начал разгораться свет. Сначала робко, потом всё сильнее, ярче, горячее — как солнце, которое пробивается сквозь самые dense тучи после долгой, бесконечной ночи. — Да… — выдохнула она, и в этом выдохе была клятва. — Я верну Харуку. Обязательно. Чего бы мне это ни стоило. Она моя сестра, и я не оставлю её в этой тьме. — Тогда давайте сделаем это вместе! — воскликнула Кюа Блоссом, и её розетта засияла ослепительным светом. — Вперёд, Прикюа! — крикнула Кюа Марин, и вокруг неё закружились потоки воды, чистые и сильные. — За Харуку! — три голоса слились в один. Они шагнули вперёд, и над разрушенной площадью взметнулись три луча — нежный розовый, прозрачный голубой и тёплый золотой. Они переплелись, закрутились в единый вихрь, вбирая в себя всю их решимость, всю их веру, всю их любовь. — Шайнинг Фортиссимо! — выкрикнули они в унисон. Три потока света слились в один ослепительный, всепоглощающий вихрь, который обрушился на Дезотарию, окутывая монстра с головы до ног. Свет проникал внутрь, сквозь металл, сквозь тьму, сквозь боль. И сквозь него, сквозь ослепительное сияние, прорывались крики. Крики боли — и одновременно крики освобождения. Тьма не хотела отпускать свою жертву, но свет был сильнее. — Ха…рука-а-а-а! — выкрикнула Ицуки изо всех сил, вкладывая в этот крик всю свою душу, всю свою сестринскую любовь. — Пожалуйста, вернись! Вернись к нам! Я здесь! Я жду тебя! Монтр взвыл в последний раз — жутко, отчаянно, но в этом вое уже слышалось не разрушение, а освобождение. Свет поглотил его полностью, без остатка. А потом — тишина. Она накрыла площадь внезапно, оглушительно, как после взрыва. Только ветер шелестел обломками да где-то вдалеке плакала женщина. Среди облаков рассеивающегося дыма, среди пыли и пепла, на мостовую мягко упал кристалл. Прозрачный, словно слеза, мягко сияющий изнутри ровным, спокойным светом. И внутри него, на тонком стебле, снова распустился цветок сердца Харуки. Живой, трепетный, но уже не мечущийся в агонии — замерший в ожидании. Саншайн бросилась к нему, упала на колени, бережно, словно величайшую драгоценность, взяла кристалл в ладони. Прижала к груди. — Харука… — прошептала она, и по её щекам потекли слёзы. — Я здесь. Я не отпущу тебя. Никогда. Блоссом и Марин подошли ближе, встали за её спиной, молча поддерживая своим присутствием. — Как трогательно, — раздался откуда-то из тени насмешливый, холодный голос. Из темноты, сгустившейся у разрушенной стены, выплыла женская фигура. Золотые глаза горели в полумраме, как у кошки. Каштановые волосы, собранные в высокий хвост, закрученный на конце, словно хвост скорпиона. Сассорина. Она окинула девушек ленивым, оценивающим взглядом, и на её губах заиграла тонкая, ядовитая улыбка. — Неплохая сила для новичков, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово. — Действительно, трогательно. Сестринская любовь, дружба, свет в темноте… Прямо как в дешёвой дораме. Она перевела взгляд на кристалл в руках Ицуки. — Но помните, девочки, — в её голосе зазвенела сталь. — Цветы, даже самые прекрасные, рано или поздно увядают. Их можно поливать, их можно оберегать, но смерть приходит за всеми. И за вами тоже придёт. Сассорина усмехнулась, и её силуэт начал медленно растворяться в воздухе, становясь прозрачным, призрачным. — Не переживайте. Мы ещё обязательно встретимся. Я заберу не только этот цветок, но и ваши. А пока… наслаждайтесь своей маленькой победой. Она последняя. В воздухе осталась лишь золотистая, мерцающая пыль, которая медленно оседала на обломки. И запах. Тяжёлый, сладковатый, приторный — запах прелого, увядающего цветка. Долгое время никто не мог произнести ни слова. Потом Кюа Марин выдохнула: — Это… это она? Которая сделала это с Харукой? — Да, — тихо ответила Саншайн, не сводя глаз с кристалла в своих руках. — Это она. Сассорина. — Мы ещё встретимся, — твёрдо сказала Кюа Блоссом, сжимая розетту. — И тогда она заплатит за всё. Саншайн поднялась с колен, бережно прижимая к груди спящий цветок сердца сестры. Её глаза, всё ещё влажные, горели решимостью. — Мы её найдём, — сказала она. — Но сначала… сначала я верну Харуку. Я вылечу её сердце. А потом… Она посмотрела на подруг. Блоссом и Марин кивнули, понимая без слов. — А потом мы сразимся, — закончила за неё Марин. — Все вместе. *** Мир возвращался к ней медленно, неохотно, будто сквозь толщу мутной воды. Сквозь звон в ушах, сквозь неподъёмную тяжесть век, сквозь странное, выматывающее ощущение пустоты внутри — там, где раньше всегда пульсировало тепло. Харука лежала на холодной, шершавой земле, чувствуя, как где-то высоко над ней шумит ветер в кронах уцелевших деревьев, а кто-то очень близко, настойчиво и испуганно зовёт её по имени. — Харука… Харука-сан! Пожалуйста, очнись! Открой глаза! — голос дрожал, срывался, в нём слышались слёзы. Она с трудом приоткрыла глаза. Веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. Всё вокруг плыло, расплывалось, будто в странном, бесконечном сне. Перед ней, склонившись, стояли три девушки. У одной были розовые волосы, у другой — голубые, у третьей — золотые. Их лица казались смутно, до боли знакомыми, но память, словно назло, отказывалась подсказывать, откуда она их знает. — Где я?.. — голос Харуки прозвучал чужим, хриплым, надломленным. — Что… произошло? Почему у меня всё болит? Ицуки — та, что с золотыми волосами — облегчённо выдохнула так, будто всё это время не дышала. Она осторожно, бережно помогла сестре приподняться, поддерживая её за плечи. — Тише-тише, не делай резких движений, — сказала она мягко, но в голосе слышалась дрожь пережитого ужаса. — Ты… ты в порядке. Всё уже закончилось. Ты в безопасности. Харука нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. Мысли путались, разбегались, как тараканы от света. — Закончилось?.. — переспросила она, чувствуя, как от этого простого слова в висках начинается боль. — Что закончилось? Где я была? Что со мной случилось? Цубоми и Эрика переглянулись. В их взглядах читалась неловкость и нежелание говорить правду прямо сейчас, на холодной земле, среди руин. Но Цубоми, как самая чуткая, взяла слово. — Ты… была в большой опасности, Харука-сан, — сказала она мягко, но серьёзно. — Очень большой. Но мы тебя спасли. Всё хорошо. — В опасности?.. — Харука попыталась напрячь память, заставить её работать. Но вместо чётких воспоминаний в голове была только какая-то бессвязная, страшная каша: ослепительный золотой свет, раздирающая боль в груди, будто кто-то вырывает сердце, огромная тень, нависшая над городом… и крик. Её собственный крик, полный такого отчаяния, что становилось страшно. — Я… видела сон, — прошептала она, глядя куда-то в пустоту. — Странный, страшный сон. Там были вы… но в других формах… и я… я была чудовищем. Огромным, разрушающим всё вокруг. И я не могла остановиться. Эрика вздрогнула и поёжилась, будто от холода. — Это… это был не сон, Харука-сан, — тихо сказала она, избегая прямого взгляда. — Но сейчас тебе правда лучше не вспоминать. Мы всё объясним, обещаем. Завтра, когда ты отдохнёшь. Хорошо? Харука тяжело выдохнула, чувствуя, как силы окончательно покидают её. Она посмотрела на небо. Оно было уже почти чистым, вечерним, только лёгкие, полупрозрачные облака ещё таяли в вышине, напоминая о недавнем кошмаре. Запах озона, гари и разрушений всё ещё висел в воздухе, но где-то вдалеке уже слышались сирены машин, голоса людей, возвращающихся в реальность. — «Это не сон, — поняла она с леденящей ясностью. — Значит, то, что я видела и чувствовала, — правда. Я действительно была монстром. Я разрушала этот город. Я… могла убивать». Она перевела взгляд на Ицуки. На её сестру, которая сейчас смотрела на неё с такой тревогой и такой любовью. — Ты… тоже была там? — спросила Харука тихо. — Ты видела меня… такой? Ицуки кивнула, и в её глазах блеснули непролитые слёзы. — Да. Мы были вместе. Мы с подругами… мы сделали всё, чтобы вернуть тебя. — Она сжала руку Харуки. — И я… я очень, просто невероятно рада, что с тобой всё в порядке. Что ты здесь, со мной. На мгновение между ними повисла тишина. Странная, наполненная остатками магии, невысказанными вопросами и такой глубокой эмоциональной связью, что слова были не нужны. И в эту тишину вплелись мягкие, почти неслышные шаги. — Кажется, я пришла вовремя, — раздался спокойный, ровный голос. Девочки обернулись как по команде. К ним, отделившись от тени уцелевшей стены, приближалась девушка в безупречной школьной форме. Высокая, с идеальной осанкой, с длинными тёмно-фиолетовыми волосами, которые переливались и блестели при тусклом свете уличных фонарей, словно были сотканы из ночного неба. Юри Цукикаге. — Юри-сан? — удивлённо воскликнула Цубоми. Её глаза расширились. — Что ты здесь делаешь? Как ты нас нашла? Юри остановилась в паре метров, не подходя слишком близко, и внимательно, очень пристально посмотрела на Харуку. В её взгляде не было ни капли враждебности. Скорее — глубокое, сосредоточенное беспокойство, смешанное с чем-то, что очень походило на… узнавание. — Я почувствовала странную силу, — ответила Юри спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Энергия, которая исходила от того существа… она была особенной. Совсем не похожей ни на обычные проявления тьмы, с которыми мы сталкиваемся, ни на энергию Прикюа. Она была древнее. Глубже. И… — Она сделала паузу, — …и она была человеческой. Она вновь перевела взгляд на Харуку. Теперь её глаза смотрели прямо в душу, пытаясь разгадать загадку. — То, что ты говорила, когда была под влиянием тьмы… это был не просто крик боли, Харука-сан. Это был голос человека, который уже нёс на своих плечах тяжёлую, неподъемную миссию. Голос воина, привыкшего сражаться в одиночку против целого мира. Я не знаю, кем ты была раньше, кем ты являешься на самом деле, но… я чувствую в тебе силу. Очень древнюю. И очень-очень знакомую. Харука отвела взгляд, не в силах выдержать этого пронзительного взгляда. В груди снова заныло — там, где теперь снова билось её собственное сердце, но билось как-то иначе. — Я… — начала она и запнулась. — Я сама не знаю, кто я теперь. Раньше я думала, что знаю. Что я — воин, защитница, легенда. А теперь… теперь я просто девочка, которую предали, выбросили, а потом превратили в монстра. Я не знаю, что осталось от меня настоящей. Юри кивнула, принимая этот ответ. — Тогда давай выясним это вместе, — сказала она просто. — Но не сегодня. — Она обвела взглядом всех четверых: измученную Харуку, взволнованных Цубоми, Эрику и Ицуки. — Сейчас всем нужно отдохнуть. Выглядите вы так, будто только что вышли из эпицентра войны. Завтра, днём, мы встретимся в парке и поговорим спокойно. Без спешки, без опасности, без монстров. Хорошо? Цубоми согласно кивнула, чувствуя, как тяжесть уходит с плеч при мысли о том, что кто-то берёт на себя ответственность за завтрашний день. — Да. Я согласна. Нам правда нужно всё обсудить. Эрика потянулась, широко зевая, даже не пытаясь прикрыть рот. — Уф-ф-ф… я только «за». После всего этого единственное, чего я хочу — это доползти до кровати и провалиться в сон на ближайшие сутки. И пусть никто не смеет меня будить. Ицуки тихо вздохнула, всё ещё не выпуская руки сестры. Она посмотрела на Харуку, и в её взгляде было столько тепла, что у той защипало в глазах. — Пойдём домой, Харука, — сказала она мягко, но настойчиво. — Пойдём. Я сварю тебе чай, укрою одеялом и буду сидеть рядом, пока ты не уснёшь. Завтра разберёмся со всем, что случилось. Обещаю. Харука посмотрела на неё — на свою младшую сестру, которая сейчас казалась такой взрослой и такой надёжной. И впервые за долгое, бесконечно долгое время в её глазах мелькнула слабая, но настоящая улыбка. — Да… — прошептала она. — Пожалуй, это хорошая идея. Лучшая за сегодня. Она позволила Ицуки помочь себе встать. Ноги подкашивались, тело было ватным, но сестра держала крепко, не давая упасть. Они медленно пошли прочь от места битвы — четыре девушки, усталые, израненные, но живые. Цубоми и Эрика поддерживали друг друга, Ицуки вела Харуку, бережно обнимая за талию. Но когда они уже почти скрылись в темноте, Харука вдруг остановилась и обернулась. Юри всё ещё стояла на том же месте — неподвижная, прямая, как статуя, и смотрела им вслед. Её тёмно-фиолетовые волосы развевались на ветру, а в глазах, даже на таком расстоянии, читалось что-то тревожное. Что-то, что не давало покоя. Их взгляды встретились лишь на секунду, но этого было достаточно. В словах Юри было что-то, что эхом отдавалось в самой глубине души Харуки. Что-то, что звучало как напоминание о той жизни, которую она так отчаянно пыталась забыть. О той, кем она была. О той, кем, возможно, ей суждено стать снова. И где-то глубоко внутри, под слоями боли, усталости и отчаяния, что-то начало медленно, осторожно шевелиться. Тёплое, но опасное. Живое, но пугающее. Как будто её сердце, её настоящее, воинское сердце, снова звало её. К свету. К битве. К себе настоящей. Харука отвернулась и пошла дальше, опираясь на сестру. Но семя уже было посеяно. Продолжение следует…