Свет после предательства: путь Кюа Варфлайн

Ботанический сад Каоруку был отдельным, замкнутым миром. Миром, где время текло иначе, подчиняясь неспешному ритму природы. Воздух, густой и влажный, казалось, можно было пить — он был пропитан терпкими ароматами экзотических цветов, запахом влажной земли и свежей зелени. Тишина здесь звенела, но это был не пугающий звон пустоты, а живой, наполненный шепотом листьев, редким стрекотом цикад и далёким, едва слышным журчанием воды в маленьком пруду. Харука, Цубоми, Эрика и Ицуки расположились на резной деревянной скамье, в тени раскидистого дерева. Каоруку стояла чуть поодаль, у стеллажа с орхидеями, и, осторожно поливая нежный, только распустившийся побег, начала свой рассказ. Её голос был ровным, мелодичным, словно лесной ручеёк, но в нём чувствовалась глубокая, вековая печаль. — Вы спрашиваете о Юри, — произнесла она, не оборачиваясь. — О том, откуда в ней столько боли и столько силы одновременно. Ответ прост и сложен одновременно. Её боль и её сила родились из одной и той же раны. Из одной и той же потери. Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе. — Её отец был известным ботаником, учёным с мировым именем. Но больше всего на свете он мечтал найти легендарное Древо Сердец. Он верил, что оно обладает силой исцелять самые глубокие раны, самые поникшие души. И ради этой мечты, ради надежды помочь другим, он отправился во Францию. В самую глубь старых лесов, туда, где, по слухам, Древо являло себя избранным. Каоруку замолчала, и тишина стала тяжёлой, как свинцовое одеяло. — Из той поездки он так и не вернулся. Эрика тихо ахнула, прикрыв рот ладонью. Её глаза расширились от ужаса и сочувствия. — Он… пропал без вести? — прошептала она. — Совсем? Каоруку медленно кивнула, и в её глазах, устремлённых куда-то вдаль, отразилась тень общей, давней печали. — Именно так. Ни вестей, ни объяснений, ни тела. Просто пустота. Юри осталась одна. Совсем одна в этом огромном мире, погребённая под грузом невысказанной тоски, невыплаканных слёз, незаданных вопросов. И именно в этот момент, в этой зияющей пустоте её души, тьма и обратила на неё свой взор. Апостолы Пустыни — эти твари всегда чуют отчаяние. Они охотятся на уязвимых, как шакалы. Харука, сидевшая с каменным лицом, сжала кулаки так, что побелели костяшки. Ей слишком хорошо была знакома эта горечь. Несправедливые обвинения, потеря всех, кого любила, одиночество, в котором тонешь, как в болоте. Она знала этот вкус — вкус отчаяния, на который клюёт тьма. — Но тьма — не единственная, кто видит свет в израненной душе, — продолжила Каоруку, и в её голосе появилась твёрдость. — Колон, фея Древа Сердец, выбрал именно её. Он увидел в её страдании не слабость, не трещину, через которую можно просочиться, а невероятный потенциал. Потенциал для силы, какой не было у других. Он даровал ей семя, которое позволило ей превратиться в Кюа Мунлайн. Ицуки нахмурилась, пытаясь сопоставить образ той сильной, сдержанной Юри, которую они знали, с этой историей. — Но стать воином и быть им — это разные вещи, — сказала она задумчиво. — Как она смогла сражаться, носить в себе такую тяжесть? Как не сломалась под грузом потери? — Сначала — не смогла, — честно призналась Каоруку. — Её первое превращение было хрупким, как первый лёд на осенней луже. Боль от потери отца сковывала её движения, делала её предсказуемой, уязвимой для атак Апостолов. Они давили на эту боль, пытаясь раздавить её окончательно. Она замолчала, собираясь с мыслями. — Но Юри оказалась сильнее своей печали. Сильнее, чем кто-либо мог предположить. Она поняла одну важную вещь: она сражается не только за себя. Она сражается за память об отце. За его веру в добро, в то, что Древо Сердец существует и несёт исцеление. За то, чтобы его мечта не погибла вместе с ним. Голос Каоруку зазвучал торжественнее. — И в один решающий момент, когда тьма уже почти поглотила её, когда Апостолы праздновали победу, она не сломалась. Она сделала нечто иное. Она приняла свою боль. Обняла её, впустила внутрь, перестала с ней бороться. И сделала её частью своей силы. Частью своего света. В воздухе повисла благоговейная тишина. — В этот миг её форма изменилась, — продолжила Каоруку. — Эволюционировала. Она прорвалась сквозь собственные ограничения, через потолок, который сама себе выстроила. И стала той, кого мы знаем сейчас — сияющей, непоколебимой, великой Кюа Мунлайт. Цубоми, до этого молча слушавшая, прижав руки к груди, мягко улыбнулась. В этой истории она видела отголоски собственного пути, собственных сражений с тьмой внутри себя. — Она не позволила боли уничтожить себя, — прошептала она. — Она не стала жертвой. Она переплавила страдания в оружие света. Это… — Она подняла глаза на подруг, — это так похоже на нас. На всех нас. Её взгляд упал на Харуку, которая сидела, глядя куда-то в сторону, на причудливый цветок, похожий на паучка. В душе Харуки что-то отзывалось на эту историю. Гулко, болезненно, но и… надеждой. Её собственный жезл был отобран, её прошлое — растоптано и отвергнуто теми, кого она считала семьёй. Но, возможно, как и для Юри, это было не окончание. Не смерть. А лишь начало. Начало новой, другой, более глубокой трансформации. Тяжёлая, густая тишина повисла в оранжерее. Истории о боли и предательстве, казалось, высасывали из воздуха всю радость, оставляя после себя только горький осадок. Шипуре, маленькая фея Цубоми, беспокойно заерзал на плече у своей хозяйки. Кофуре, фея Эрики, тихо и печально вздохнул. Они переглянулись, и в их маленьких глазках читалось одно и то же понимание: они не могут оставить всё вот так. Не могут позволить этой печали стать последним словом. — Надо… — пискнул Шипуре, его голосок дрожал, но в нём чувствовалась решимость. — Надо им рассказать. Всё. — О Колоне? — тихо уточнил Кофуре и, встретив взгляд друга, печально, но согласно кивнул. Цубоми, услышав их перешёптывания, наклонилась к ним, давая понять, что слушает. Эрика тоже притихла, вся превратившись в слух. — Колон… — начал Шипуре, и его голосок задрожал ещё сильнее. — Он был не просто феей. Он был… самым добрым из нас. Он верил в свет в каждом сердце. Даже в самом тёмном, даже в самом потерянном. — Он верил в Юри, — добавил Кофуре. — До самого конца. И когда пришла тёмная Прикюа… когда началась та битва… он не отступил. — Что с ним случилось? — голос Харуки прозвучал хрипло, но твёрдо. Она должна была знать. Шипуре всхлипнул, и по его пушистой щёчке скатилась крошечная слезинка. — Он защищал Юри. — Фея шмыгнул носом. — Её отец… представьте себе. Он не погиб во Франции. Он вернулся. И случайно увидел битву. Увидел свою дочь, превратившуюся в Кюа Мунлайн. Он не понял. Он испугался. Подумал, что это какая-то демоническая сила завладела его девочкой. И решил… решил, что должен избавить её от этого любой ценой. Ицука ахнула, закрыв лицо руками. — Боже… — прошептала она. — Он попытался вмешаться, — продолжил Кофуре, и его голос звучал глухо. — В самый разгар битвы. Он бросился к Юри, пытаясь оттащить её, сбить с неё этот «морок». И тёмная Прикюа… она, конечно, воспользовалась этим. Она направила свой самый сильный удар прямо в него. Шипуре судорожно вздохнул. — Но Колон… он был рядом. Он увидел, что сейчас произойдёт. И не раздумывал ни секунды. Он бросился наперерез. Принял этот удар на себя. Удар, предназначенный отцу Юри. Он погиб, спасая того, кто хотел уничтожить её силу. Тишина, повисшая после этих слов, была страшнее любого крика. Харука почувствовала, как к горлу подкатывает ком. История Юри перестала быть просто историей. Она стала живой, осязаемой, пульсирующей болью. — Бедная Юри… — выдохнула Цубоми, и по её щекам потекли слёзы. — Видеть, как гибнет тот, кто дал тебе силу, пытаясь спасти того, кто тебя отверг… Это же… это невыносимо. Эрика, которая до этого сидела, вцепившись в скамью, вдруг резко вскочила на ноги. Её движение было таким порывистым, что феи на её плече вздрогнули. Она смахнула с колен невидимые пылинки — или, может быть, следы того отчаяния, что пыталось к ним прилипнуть. — Хватит! — Её голос прозвучал звонко и решительно, разрезая тяжёлую атмосферу. — Хватит этой грустной истории! Сидеть и хныкать, поливая её слезами — это последнее, что нужно сейчас Юри! Это не поможет! Она оглядела подруг, и в её глазах зажёгся тот самый знакомый, непобедимый боевой огонёк, который делал её Кюа Марин. — Мы должны её подбодрить! — продолжила Эрика с жаром. — Показать, что она не одна! Что за ней есть кому заступиться! Что мы не бросим её в беде, как это сделал тот дурак-отец! Ну, или как тёмная Прикюа, в общем! Цубоми, вытирая слёзы, мягко, но согласно улыбнулась. — Ты права, Эрика, — сказала она, поднимаясь со скамьи. — Даже самая тёмная ночь когда-нибудь заканчивается. И рассвет обязательно наступит. Мы можем сделать для неё что-то хорошее. Что-то, что покажет ей, как мы её ценим. — Я знаю! — вдруг выпалила Харука, и в её глазах мелькнула тень той самой лихой улыбки, которая когда-то была её визитной карточкой. — Мы испечём для неё торт! — Она даже привстала от возбуждения. — Большой! Самый сладкий! С кремом и ягодами! Чтобы она попробовала и забыла о всей этой горечи! — Отличная идея! — поддержала Эрика. — А я займусь украшением! У меня глаз-алмаз, я сделаю такую красоту, что она ахнет! Цубоми кивнула, вдохновляясь. — А я приготовлю свой особый успокаивающий чай. Из тех трав, что растут только в нашем саду. Он снимает усталость и тревогу. И сердце согревает. Ицуки, улыбаясь сквозь остатки слёз, поднялась и направилась к дому. — Я достану из бабушкиного буфета самую красивую посуду. Ту, что передаётся у нас из поколения в поколение. Фарфор, расписанный вручную. Пусть у нас будет настоящий праздник! Для Юри! Энергия в комнате мгновенно переменилась. Тяжёлая, гнетущая атмосфера боли и потерь, висевшая в воздухе после рассказа о судьбе Юри и Колона, вдруг рассеялась, уступив место чему-то новому. Девушки, окрылённые внезапно родившейся идеей, засуетились, радостно переговариваясь и распределяя обязанности. Эрика уже размахивала руками, расписывая, каким огромным и красивым будет торт. Харука деловито уточняла рецепт, Цубоми обсуждала с Ицуки, из каких именно трав заварить самый лучший чай. Они уже направились к двери, строя грандиозные планы, как вдруг произошло нечто, от чего у всех похолодело внутри. Воздух в комнате сгустился. Стал тяжёлым, вязким, почти осязаемым. Температура, казалось, упала на несколько градусов. А потом тень, лежавшая у стены, вдруг дрогнула, заколебалась и начала отделяться от неё. Она росла, вытягивалась, принимая искажённую, но вполне отчётливую человекоподобную форму. Из этой живой, пульсирующей тьмы, словно из самого сердца кошмара, выступила фигура. Женщина в тёмном, сияющем зловещим фиолетовым светом. Её глаза, глубокие, как бездонные колодцы, были полны ледяной, вымораживающей душу ненависти. На губах играла тонкая, ядовитая улыбка. Тёмная Прикюа. Она парила в центре комнаты, едва касаясь пола, и само её присутствие, казалось, вытесняло весь свет, всю только что родившуюся надежду, оставляя после себя только холод и отчаяние. — Какие трогательные планы, — прошипела она, и её голос, похожий на скрежет металла по стеклу, заставил девушек вздрогнуть. — Испечь тортик, заварить чаёк, устроить посиделки… Как мило. Как по-детски. — Она хищно улыбнулась. — Жаль только, что им не суждено сбыться. Она обвела взглядом застывших девушек. — Вы хотите подарить ей надежду? — Тёмная Прикюа ядовито рассмеялась, и этот смех эхом разнёсся по комнате, впиваясь в уши, как иглы. — Я подарю ей кое-что получше. Я подарю ей ваше поражение! Вашу боль! Ваши сломанные сердца! Пусть знает, что такое терять тех, кто дорог! И прежде чем кто-либо из девушек успел среагировать, прежде чем они смогли даже трансформироваться, тёмная волна энергии обрушилась на них, сбивая с ног, разбрасывая в разные стороны. Битва, вспыхнувшая следом, была долгой и чудовищно изматывающей. Тёмная Прикюа, казалось, не просто сражалась — она питалась их страхом, их отчаянием, их болью. С каждой секундой её атаки становились всё яростнее, всё беспощаднее. — Прикюа! Блоссом Такт! — выкрикнула Цубоми, вскидывая руки и создавая мощный розовый щит. Но щит, обычно надёжный и прочный, затрещал под напором тёмной энергии, покрылся трещинами и разлетелся на миллионы осколков. Ударная волна отбросила Цубоми назад, заставив с болезненным стоном приземлиться на колено, раздирая кожу о каменный пол. — Прикюа! Марин Такт! — Эрика, не теряя времени, направила на врага мощный поток воды, способный сокрушить скалы. Но струя, не долетев до цели, просто испарилась в облаке чёрного, вонючего пара, не причинив Тёмной Прикюа ни малейшего вреда. А саму Эрику отшвырнуло в сторону, и она с криком рухнула на пол, больно ударившись спиной о край стола. — Прикюа! Золотая Форте Волна! — Ицуки, стиснув зубы, выпустила из ладоней ослепительный золотой луч, вкладывая в него всю свою веру. Луч света врезался в тёмную ауру вокруг Тёмной Прикюа — и погас. Беззвучно, бесследно, словно его и не было. Ицука пошатнулась, обессиленная, и закрыла лицо руками, чувствуя, как силы покидают её. Харука, из последних сил удерживая свою форму Кюа Варфлайн, бросилась вперёд, заслоняя собой подруг. Её меч из света горел в руках, но даже он, казалось, тускнел под натиском тьмы. — Нет! — крикнула она, вставая между Тёмной Прикюа и лежащими девушками. — Я не позволю! Я не дам тебе их тронуть! — Харука! — вскрикнула Цубоми, пытаясь подняться. — Отойди! Ты одна не справишься! — Мне всё равно! — голос Харуки дрожал, но в нём чувствовалась сталь. — Я уже теряла семью однажды! Я не допущу этого снова! Тёмная Прикюа лишь рассмеялась — холодно, презрительно, как смеются над жалкой букашкой. — Какая самоотверженность. Прямо до слёз. — Она подняла руку, и в её ладони сгустился чёрный, пульсирующий шар. — Но твоя жертва будет напрасной. Как и всё в вашем никчёмном мире. Она уже занесла руку для решающего, смертельного удара, от которого у Харуки не было шансов защититься. Девушки зажмурились. И в этот миг дверь с оглушительным грохотом распахнулась, едва не слетев с петель. — ХВАТИТ! Этот крик разрезал тьму, как нож разрезает масло. Он был полон такой силы, такой боли и такой решимости, что даже Тёмная Прикюа на мгновение замерла. На пороге, озарённая исходящим от неё же самой ослепительным, чистым светом, стояла Юри. Её лицо было мокрым от слёз. Они текли по щекам не переставая, но в глазах, вместо отчаяния, горел стальной, непоколебимый огонь. В её поднятой руке пульсировала, переливаясь неровным, но живым светом, та самая половинка Семени Сердца, что она носила в себе все эти годы. — Я… — голос её сорвался, но она заставила себя продолжать. — Я больше не буду бежать! Я больше не позволю никому страдать из-за моей слабости! Из-за моего страха! — Она шагнула вперёд, и каждый её шаг отдавался эхом в гробовой тишине. — Хватит прятаться! Хватит жалеть себя! Хватит бояться! Она сжала половинку Семени в ладонях, прижимая её к груди, к самому сердцу. — Я — Кюа Мунлайн! Я была воином света! И я хочу… нет, я обязана защитить тех, кто сейчас рискует жизнью ради меня! Она запрокинула голову к небу, и её голос зазвучал с такой мощью, что, казалось, сами стены задрожали: — Прикюа! Откройся, моё сердце! Вспышка была ослепительной. Тёплый, всеобъемлющий, бесконечно добрый свет затопил всё вокруг. Он вырывался из самой груди Юри, из каждой клеточки её тела, и под этот свет, под этот крик её души, освободившейся от оков прошлого, произошло чудо. Половинка Семени в её руках дрогнула, засветилась ярче солнца — и воссоединилась. Трещина, разделявшая её все эти годы, исчезла, смытая потоком света. Семя стало целым. Идеальным. Сияющим. Свет окутал Юри с головы до ног, переплавляя её обычную одежду в сияющие, белоснежные и золотые одеяния воина. В её руке, сотканный из чистого света, материализовался изящный, но грозный жезл. Волосы её взметнулись, став ещё длиннее, ещё ярче, а в глазах зажглись звёзды. Когда свет наконец улёгся, рассеявшись мягким сиянием, перед ними стояла ОНА. Кюа Мунлайт. Во всём своём сияющем величии. Сильная. Прекрасная. Непобедимая. Её взгляд был устремлён на Тёмную Прикюа. В нём не было ни страха, ни ненависти, ни злобы. Только чистая, непоколебимая воля. Только свет, рождённый из любви. — Ты ошибаешься, — произнесла она, и голос её звучал ровно, как никогда прежде. — Ты ошибаешься, если думаешь, что тьма сильнее. Что отчаяние побеждает надежду. Что боль способна убить свет. Она сделала шаг вперёд, и Тёмная Прикюа, впервые за всё время, отступила. — Сила, что рождается из любви к другим. Сила, что приходит, когда хочешь защитить, а не разрушить. Сила, что заставляет вставать с колен снова и снова, даже когда кажется, что всё потеряно. — Её голос крепчал с каждым словом. — Вот что по-настоящему вечно. Вот что непобедимо. Она подняла свой жезл, и он засиял ослепительным светом. — И я буду сражаться! — крикнула Кюа Мунлайт. — За них! За себя! За всех, кого ты хотела поглотить своей тьмой! За всех, кто когда-либо терял надежду! Цубоми, Эрика, Ицуки и Харука, глядя на неё, чувствовали, как слёзы текут по их щекам. Но это были слёзы радости. Слёзы гордости. Слёзы надежды. Они сделали это. Они вернули её. — Юри… — прошептала Харука, и в этом шёпоте была целая вселенная чувств. Продолжение следует…