Свет после предательства: путь Кюа Варфлайн

Прошло несколько дней после школьного фестиваля. Тёплое осеннее солнце золотило листву, а в просторной теплице Каоруку царила та особенная, безмятежная атмосфера, которая бывает только после долгожданной победы. Девушки наслаждались миром, который им удалось отстоять, и простыми радостями жизни. — Это было просто невероятно, — мечтательно произнесла Ицуки, осторожно поливая нежную орхидею из маленькой лейки. — Никогда не думала, что наш школьный модный клуб способен на такое. Столько людей, столько улыбок… Это был лучший фестиваль в моей жизни. Цубоми мягко улыбнулась, поправляя горшок с лекарственными травами на стеллаже. — Атмосфера была потрясающей, — согласилась она. — Все были так счастливы. И знаешь, мне кажется, дело не только в красивых платьях. Люди чувствовали эту энергию. Энергию, которую мы вложили в подготовку. Эрика, сидевшая за столом и увлечённо разглядывающая новый эскиз, восторженно взмахнула карандашом, едва не задев пролетающую мимо фею. — А как же иначе! — воскликнула она с гордостью. — Мои гениальные дизайны плюс такие потрясающие модели! Успех был гарантирован на сто процентов! Мы теперь звёзды школы, между прочим! Все взгляды невольно обратились к Харуке. Та стояла чуть поодаль, у большого окна, задумчиво глядя на только что распустившуюся чайную розу. На её лице, обычно таком серьёзном и сосредоточенном, сейчас играла лёгкая, непривычная, но очень тёплая улыбка. — В том платье… — тихо начала она, и все в комнате мгновенно притихли, боясь спугнуть этот редкий момент откровенности. — В том платье, когда я шла по подиуму, когда на меня смотрели сотни глаз… я впервые в жизни по-настоящему почувствовала себя… девушкой. Она сделала паузу, подбирая слова. — Не солдатом. Не изгоем. Не той, кого предали и выбросили за ненадобностью. — Её голос дрогнул, но улыбка стала только теплее. — Просто Харукой. Обычной девушкой, которая может быть красивой. И видеть, как люди улыбаются, глядя на тебя… это… это вдохновляет. Это даёт надежду. Её признание повисло в тёплом, напоённом ароматом цветов воздухе, как нечто хрупкое и драгоценное. Цубоми почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Эрика замерла с открытым ртом. Ицуки, глядя на сестру, сжимала лейку так сильно, что побелели костяшки. И в этот самый миг, в это мгновение хрупкого, только что обретённого счастья, громовой раскат разорвал безмятежное небо. Грохот был таким оглушительным, что, казалось, сами небеса раскололись надвое. Стеклянные стены теплицы жалобно задрожали, зазвенели, и несколько мелких трещин побежали по прозрачным поверхностям. Девушки инстинктивно пригнулись, прикрывая головы руками. Феи с писком попадали с плеч. — Что это было?! — вскрикнула Эрика, вскакивая на ноги. — Взрыв?! — Похоже на удар! — отозвалась Харука, и её поза мгновенно изменилась. Вся мягкость, вся женственность исчезли в одно мгновение, уступив место готовности воина. — Очень мощный удар! Где-то на окраине! Не сговариваясь, все пятеро бросились к выходу из теплицы. Сердца колотились где-то в горле, предчувствие беды сковывало движения. То, что они увидели, выбежав наружу, заставило их кровь похолодеть. На месте зелёного, уютного парка, где ещё вчера гуляли мамы с колясками и играли дети, теперь зияла огромная, страшная воронка. Из её центра, из самого сердца разрушения, медленно, словно из преисподней, поднималось существо. Оно было закутано в грязные, высохшие лохмотья, напоминающие многовековые бинты. Капюшон скрывал большую часть лица, но из-под него виднелся лишь пустой, абсолютно безразличный взгляд — взгляд, в котором не было ни злобы, ни ненависти, ничего, кроме пустоты. Оно напоминало пустынника, древнего, как сам мир, заблудившегося во времени и пространстве. — Что это за… — прошептала Цубоми, не в силах отвести взгляд. Существо медленно повернуло голову. Его пустой взгляд упал на одинокий, чудом уцелевший куст сирени, который нежно цвёл на самом краю разрушения, словно бросая вызов пустоте. — Цветение… — проскрежетал безжизненный, скрипучий голос, похожий на шелест песка в пустыне. — Жизнь… Излишество. Оно протянуло в сторону куста руку, сжатую в подобие когтистой, иссохшей лапы. Из его ладони вырвался поток энергии — серо-жёлтой, удушающей, как пыльная буря. Луч коснулся нежных цветов сирени, и произошло нечто ужасное. Куст мгновенно почернел. Лепестки осыпались серым пеплом, ветви рассыпались в труху, а через секунду на том месте, где только что была жизнь, осталась лишь горстка безжизненного песка. Но самое страшное было впереди. Энергия продолжала расползаться от существа во все стороны кругами, как рябь по воде. Там, где она проходила, трава чернела и исчезала, почва трескалась, превращаясь в выжженную, мёртвую пустыню. Цветы, деревья, кусты — всё, что попадало в этот круг, мгновенно умирало, рассыпаясь в прах. Ужасающая, звенящая тишина воцарилась на месте, где секунду назад кипела жизнь. Только ветер гонял по безжизненной земле клубы серой пыли. — ОН УНИЧТОЖАЕТ ВСЁ ЖИВОЕ! — закричала Эрика, в ужасе глядя на расползающуюся пустыню. — ПРЯМО НА ГЛАЗАХ! — Превращаемся! — скомандовала Ицуки, и её голос, обычно такой мягкий, сейчас прозвучал твёрдо, как сталь, без тени сомнения. — Немедленно! Иначе город погибнет! Пять ослепительных вспышек света озарили выжженную, мёртвую землю, бросая вызов надвигающейся тьме. — Прикюа! Откройся, моё сердце! — Цветок, пробившийся сквозь землю! — воскликнула Цубоми, и розовое сияние окутало её. — Кюа Блоссом! — Цветок, склоняющийся под морским ветром! — голос Эрики зазвенел, как прибой. — Кюа Марин! — Цветок, купающийся в солнечном свете! — произнесла Ицуки, и тёплое золотое сияние разлилось вокруг. — Кюа Саншайн! — Цветок, колыхающийся под свободным дуновением ветра! — Харука вскинула руку, и тёмно-синий свет, смешанный с белым, окутал её. — Кюа Варфлайн! — Цветок, сверкающий в Лунном свете! — Юри подняла свой вновь обретённый жезл, и серебристо-фиолетовое сияние озарило всё вокруг. — Кюа Мунлайт! Пять героинь встали на пути у существа, заслоняя собой умирающий город. — Остановись! — крикнула Кюа Блоссом, и в её голосе звучала боль за каждую погибшую травинку. — Мы не позволим тебе уничтожать жизнь! Пустынник, не произнося ни слова, медленно повернулся к ним. Его безразличный, пустой взгляд скользнул по цветущим узорам на их платьях, по сияющим жезлам. В этом взгляде не было ни интереса, ни угрозы — только абсолютная, леденящая пустота. Он снова поднял руку. На этот раз поток иссушающей энергии был направлен не на землю, а на кроны ещё уцелевших вековых дубов на окраине парка. Деревья, гордость города, мгновенно согнулись под невидимым прессом. Их листья пожелтели, свернулись и осыпались серым пеплом, кора потрескалась, превращаясь в песок, и через несколько секунд на месте могучих великанов остались лишь безжизненные, рассыпающиеся скелеты. — Он питается самой жизнью! — с ужасом прошептала Кюа Марин, глядя на эту картину. — Он высасывает её досуха! — Наша обычная атака не сработает! — крикнула Кюа Саншайн. — Его сила слишком велика! Нужно объединиться! Всей нашей мощью! Кюа Варфлайн, стиснув зубы, кивнула: — Она права. Поодиночке мы его не возьмём. Девушки обменялись быстрыми, но полными решимости взглядами. Они поняли друг друга без слов. Выстроившись в линию плечом к плечу, они подняли свои жезлы, и те засветились в унисон, сливаясь в единый, мощный аккорд света. — Прикюа! — хором прозвучал их боевой клич, и от него, казалось, сам воздух завибрировал. — Сияющая Фортиссимо! Мощнейший объединённый луч чистого, ослепительного света ударил в существо. Он был соткан из розового нежности, голубой чистоты, золотого тепла, тёмно-синей ветреной свободы и серебристо-фиолетовой лунной тайны. Вся их сила, вся их вера, вся их дружба слились в этом ударе. Свет окутал пустынника с головы до ног. И впервые на его безжизненном лице появилось хоть какое-то выражение — удивление? Боль? Этого нельзя было понять. Но иссушающая энергия, окружавшая его, не смогла противостоять напору чистого света. Тёмная форма пустынника начала растворяться. Медленно, с тихим, тоскливым шипением, похожим на вой ветра в пустыне. Он таял, рассыпался, словно песчаная буря, теряющая силу. Лохмотья опадали, тело становилось прозрачным, и вскоре от него не осталось и следа. Только лёгкий, серый пепел кружился в воздухе, оседая на выжженную землю. — Получилось! — выдохнула Кюа Варфлайн, опуская жезл. — Мы сделали это! — Он… исчез? — Кюа Марин оглядывалась по сторонам, не веря своей победе. Но радость от победы была преждевременной. Горькой, обманчивой вспышкой в надвигающейся тьме. Там, где только что стоял монстр, на выжженной, потрескавшейся земле теперь лежал небольшой, тёмный, угловатый объект. Он был похож на обломок метеорита, упавшего из самого сердца ночного кошмара. Объект пульсировал тусклым, зловещим светом — ритмично, как сердцебиение, медленно, как дыхание спящего великана. Девушки, тяжело дыша после битвы, смотрели на него, чувствуя, как по спинам пробегает холодок. И вдруг из этого объекта раздался голос. Низкий, безжизненный, лишённый всяких эмоций, но при этом полный такой древней, пугающей власти, что у всех перехватило дыхание. Он звучал не снаружи — он звучал прямо у них в головах, в самой глубине сознания. — Неплохо, юные защитницы жизни, — произнёс голос, и каждое слово падало в душу тяжёлым, холодным камнем. — Вы уничтожили одну из моих песчинок. Всего лишь одну. Но песок, как известно, неисчерпаем. Он вечен. Перед их мысленным взором, помимо их воли, начало разворачиваться видение. Они увидели бескрайнюю, бесконечную пустыню. Под блеклым, выцветшим небом, где никогда не было солнца, а только мутный, серый свет. Барханы песка уходили за горизонт, и не было им ни конца, ни края. Ни единого цветка, ни травинки, ни капли воды. Только мёртвый, безмолвный песок. И посреди этого запустения, на вершине самого высокого бархана, стояла фигура. Та самая, которую они уже видели — Дюна, Король Пустынных Апостолов. Его мантия, сотканная из тьмы и песка, развевалась на несуществующем ветру, а глаза горели двумя холодными, жёлтыми огнями. — Я послал одно-единственное семя, — продолжил он, и его голос эхом разнёсся по этой мёртвой пустоте. — Всего одно маленькое Семя Пустыни. Я бросил его на зелёную, цветущую, полную жизни планету, такую же, как ваша. На почву, богатую влагой и надеждой. Видение сменилось. Они увидели, как тёмная, пульсирующая капля падает с безжизненного неба на сочную, зелёную траву. Как от неё начинают расходиться круги — не воды, а смерти. Трава чернеет, деревья рассыпаются в пыль, реки пересыхают, превращаясь в русла из песка. Океаны отступают, обнажая мёртвое дно. Животные падают замертво, и ветер развеивает их кости в прах. — Всего за один цикл, — беспощадно продолжал Дюна, — эта планета стала такой. — Он обвёл рукой окружающую пустыню. — Безжизненной. Чистой. Идеальной. Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Девушки снова стояли на выжженной земле своего города, но теперь она казалась им лишь бледным отражением того, что их ждёт. — То, с чем вы только что сражались, — голос Дюны вновь зазвучал в их головах, — лишь порождение этого Семени. Пустынный Дьявол. Один из многих. И пока Семя Пустыни существует на вашей планете, пока оно пульсирует где-то в самом её сердце, они будут появляться вновь и вновь. Каждый день. Каждую минуту. Пока от вашего мира не останется лишь прах под моими ногами. Кюа Блоссом почувствовала, как слёзы отчаяния наворачиваются на глаза. Она посмотрела на свои руки, ещё недавно такие сильные, а теперь казавшиеся беспомощными. — Именно такое Семя, — продолжал Дюна, и в его голосе впервые проскользнуло нечто, похожее на мрачное удовлетворение, — я послал и на вашу Землю. Оно уже здесь. Оно уже проросло. И когда оно достигнет зрелости, оно не просто иссушит ваши океаны и превратит ваши леса в пыль. Это слишком мелко для него. Он сделал паузу, и эта пауза была страшнее любого крика. — Оно увянет самые цветы ваших сердец. Ваши надежды. Ваши мечты. Вашу любовь. Всё, что делает вас живыми, засохнет и рассыплется в прах. И вы будете стоять среди пустыни, которую сами создали, и не вспомните, зачем вообще жили. Ничто живое не устоит перед силой истинной Пустыни. — Мы не позволим этому случиться! — выкрикнула Кюа Блоссом, но в её голосе, обычно таком твёрдом, сейчас отчётливо слышалась тревога. Даже страх. Голос Дюны ответил ей ледяной, презрительной насмешкой: — Вы? — В этом коротком слове было столько пренебрежения, что оно обожгло сильнее любой атаки. — Вы — лишь роса на паутинке. Хрупкая, дрожащая, что испарится с первым же лучом настоящего зноя. Вы — ничто перед величием Пустыни. Видение Дюны начало таять. — Прощайте, юные росы, — донёсся уже издалека его голос. — Наслаждайтесь последними мгновениями жизни. Они сочтены. Странный объект на земле перестал пульсировать. Его свет погас, и он рассыпался в горстку чёрного, безжизненного песка, который тут же подхватил внезапно налетевший ледяной ветер и развеял по выжженной земле, не оставив и следа. Тишина, воцарившаяся после его слов, была тяжелее любого грома, страшнее любого взрыва. Она давила на плечи, сковывала сердца, высасывала последние силы. Пять Прикюа стояли посреди наступающей пустыни, и безнадёжность, холодная и липкая, медленно, но верно начала обвивать их сердца, сковывая их тяжелее любых оков. — Что… — голос Кюа Марин сорвался. Она бессильно опустила руки, и её жезл погас. — Что мы можем сделать? Мы не можем сражаться с чем-то, чего даже не видим! С чем-то, что уже здесь, внутри! — Он прав, — тихо, почти беззвучно сказала Кюа Варфлайн. Её взгляд был прикован к потрескавшейся, мёртвой земле под ногами. В этом взгляде читалось то, чего в ней не было уже давно — сомнение. — Мы сильны, когда сражаемся вместе. Мы побеждали монстров, генералов, тьму. Но эта угроза… она слишком велика. Она не здесь. Она везде. Она в самом воздухе, в самой земле. Как с этим бороться? Кюа Саншайн молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Кюа Блоссом вытирала слёзы, которые всё равно текли по щекам. Кюа Мунлайт стояла неподвижно, глядя вдаль, туда, где ещё виднелись зелёные кроны деревьев, не тронутых пустыней. В её глазах отражалась знакомая, давняя тень отчаяния — та самая, что жила в ней все эти годы после гибели Колона. Но на этот раз, рядом с этой тенью, загорался новый огонь. Огонь, рождённый не из страха, а из опыта. Из знания, что даже из самой глубокой тьмы можно выбраться. И тут из-за их спин раздался спокойный, мелодичный, удивительно тёплый голос. Голос, который, казалось, сам по себе был островком жизни в этом море отчаяния. — Ещё не время опускать руки, девочки. К ним, ступая по выжженной земле, но не пачкая своего белоснежного платья, подошла Каоруку. Её лицо было серьёзным, но в глазах, мудрых и глубоких, не было ни капли страха. Только спокойствие и вера. Её присутствие, как и всегда, было островком надежды. — Бабушка! — Кюа Блоссом бросилась к ней, ища защиты. — Ты слышала? Всё это? Про Семя, про планету, про нас? Что нам делать? Каоруку обняла внучку, погладила по голове, а потом подняла взгляд на всех остальных. — Да, я слышала, — сказала она спокойно. — И я говорю вам — надежда ещё есть. Не там, вовне. А здесь. — Она прижала руку к груди. — В ваших сердцах. Она перевела взгляд на мерцающий вдали портал, ведущий во Дворец Прикюа. — Последнее испытание, — произнесла она. — То, что ждёт вас в самом сердце Дворца. Пройдя его, вы сможете обрести силу, достаточную, чтобы противостоять даже Семени Пустыни. Силу, которую не может иссушить никакая пустыня. — Испытание? — переспросила Кюа Саншайн, в её голосе звучало недоверие. — Но мы уже прошли одно! Коппе-сама проверял нас! — То было испытание на единство ваших сердец, — терпеливо объяснила Каоруку. — Оно показало, что вы способны действовать как одно целое, доверять друг другу, жертвовать собой ради подруги. Оно позволило вам открыть врата Дворца. Она сделала паузу, и её голос стал ещё серьёзнее. — Теперь же вам предстоит нечто иное. Испытание на чистоту вашей воли. На готовность защищать жизнь, даже если для этого придётся пожертвовать собственной. На то, чтобы заглянуть в самую глубокую тьму внутри себя и не отступить. Сила, которую вы можете там обрести… — Она посмотрела на них с невероятной теплотой, — это последний дар всех Прикюа, что были до вас. Дар, который передаётся только самым достойным. Девушки переглянулись. В их глазах больше не было той ледяной безнадёжности, что сковала их минуту назад. Страх остался — да, куда без него. Но рядом с ним, вытесняя его, росла решимость. Та самая, что заставляла их вставать с колен снова и снова. — Мы сделаем это, — твёрдо сказала Кюа Блоссом, и в её голосе зазвенела сталь. Она посмотрела на подруг. — Мы не отдадим наш мир. Ни Дюне, ни его пустыне, никому. — Мы с тобой, — кивнула Кюа Марин, сжимая кулаки. — До конца, — эхом отозвалась Кюа Саншайн. Кюа Варфлайн встретилась взглядом с Кюа Мунлайт. В этом коротком обмене взглядами было всё: и общая боль прошлого, и надежда на будущее, и обещание быть рядом. — Тогда, — сказала Кюа Мунлайт, первой направляясь к сияющему порталу, — не будем терять ни минуты. Каждая секунда на счету. Веди нас, Каоруку-сан. Каоруку улыбнулась — той самой тёплой, мудрой улыбкой, которая вселяла веру. — Я только провожу вас до входа. Дальше вы пойдёте сами. Но знайте: я буду с вами. Всем сердцем. И одна за другой, пять сияющих фигур — Кюа Блоссом, Кюа Марин, Кюа Саншайн, Кюа Варфлайн и Кюа Мунлайт — направились к порталу. К своему последнему испытанию. К битве, в которой решалась судьба не только их мира, но и их собственных душ. *** Замок Прикюа встретил их величественным, почти гробовым безмолвием. Высокие хрустальные своды уходили в бесконечность, теряясь в мерцающем свете, а стены переливались всеми цветами радуги, но сейчас это сияние казалось холодным и отстранённым. В центре огромного зала, на возвышении из чистого лунного камня, находился замок — круглый, изящный, с пятью углублениями, расположенными в форме лепестков распускающегося цветка. — Теперь ваша очередь, — мягко, но торжественно произнесла Каоруку, обращаясь к феям, которые жались к ногам девушек. — Пришло время исполнить ваше предназначение. Попури и Гонго, дрожа от волнения, но полные решимости, вылетели вперёд. В их крошечных лапках ярко засветились Семена Сердец. Они подлетели к замку и с лёгким, едва слышным щелчком вставили их в два из пяти углублений. Семена вошли в гнёзда идеально, словно всегда были там. И в тот же миг замок вспыхнул. Ослепительный, всепоглощающий свет хлынул из него, затопляя весь зал. Девушки не успели даже вскрикнуть — сияние поглотило их, и они растаяли в нём, словно растворяясь в самом сердце магии. *** Харука очутилась в мире абсолютной, давящей пустоты. Под ногами простиралась бесконечная гладь чёрного, как смоль, зеркала. Оно не отражало её — оно отражало лишь пустоту. Над головой нависало беззвёздное фиолетовое небо, тяжёлое, как свинцовая плита. Воздух здесь был неподвижен, холоден и не имел запаха. Единственным пятном жизни в этом царстве небытия были несколько деревьев сакуры. Они росли прямо из чёрной глади, хрупкие, неестественно бледные. Их розовые лепестки медленно, невесомо опадали, кружась в беззвучном танце и ложась на бесплодную, мёртвую поверхность, окрашивая её в болезненно-бледный цвет. — Где я? — прошептала Харука, и её голос прозвучал глухо, не встретив эха. — Там, где тебе и место, — раздался позади насмешливый, до боли знакомый голос. Голос, который она слышала сотни раз — в записях гонок, в разговорах с собой. Харука резко обернулась. Перед ней, сотканная из фиолетового марева и тьмы, материализовалась… она сама. Точная, пугающе точная копия. Но в этой версии не было ничего от сияющей Кюа Варфлайн. На ней была потёртая, видавшая виды кожаная куртка, выцветшие джинсы, короткие, растрёпанные волосы — образ той Харуки, какой она была до всего. Той Харуки, которая жила только скоростью и славой. В этой девушке не было и следа света Прикюа, только усталая, циничная дерзость человека, которому всё надоело. — Кто ты? — потребовала ответа Харука, инстинктивно принимая боевую стойку. Её жезл вспыхнул в руке. — Я — тень, — усмехнулась копия, скрещивая руки на груди. — Отражение того, кем ты была. И, возможно, того, кем должна была остаться, если бы не ввязалась во все эти героические глупости. Тень усмехнулась и, не тратя времени на дальнейшие разговоры, без всякого предупреждения атаковала. Харука парировала удар, но сила, стоящая за ним, шокировала её до глубины души. Это была не просто физическая мощь — это была сила её собственных сомнений, её страхов, её боли. Удар отбросил её на несколько шагов назад, заставив пошатнуться. — Слабо, Тено, очень слабо, — язвительно заметила тень, наступая. — Ты всегда была сильнее, когда думала только о себе. О гонках. О скорости. О славе. Тогда ты была цельной. А теперь? Теперь ты разрываешься между долгом, друзьями, какой-то там миссией. Ты стала слабой. Она вновь ринулась в атаку. Её движения были быстрее, жёстче, безжалостнее, чем у Харуки. В них не было ни грации Прикюа, ни изящества воина света — только убийственная, отточенная эффективность уличного бойца, привыкшего выживать любой ценой. Харука едва успевала уворачиваться, понимая с ужасающей ясностью, что проигрывает. Проигрывает самой себе. Решающим, сокрушительным ударом тень повалила её на зеркальную, ледяную землю. Прижав коленом грудь, не давая дышать, она наклонилась так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Зачем тебе это всё? — прошипела тень, и её шёпот впивался в мозг, как игла. — Оглянись назад. Вспомни все свои раны. Тебя предали те, кого ты считала семьёй. От тебя отвернулись те, кого ты защищала. Тебя вышвырнули, как мусор. И ты хочешь снова рисковать? Снова открывать сердце? Она надавила сильнее, и Харука задохнулась. — Ты могла бы всё забыть, — продолжала тень, и её голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — Мечтала же стать гонщицей? Быть свободной, популярной, ни о чём не беспокоиться, кроме следующего поворота? Стать Сейлор Ураном было ошибкой. Стать Прикюа — ещё большей. Посмотри, что эта сила тебе дала? Только боль. Только страдания. Только одиночество. Её пальцы, холодные, как лёд, сомкнулись на горле Харуки, сдавливая, перекрывая доступ воздуха. — Откажись от этой миссии, — шипела тень, её лицо исказилось злобной радостью. — Откажись от этой силы. Плюнь на всех. И всё вернётся на круги своя. Ты не станешь сильнее, нет. Но ты будешь свободна. Ты будешь счастлива. По-настоящему. Разве не в этом счастье? Быть одной и ни от кого не зависеть? Харука задыхалась. Мир плыл перед глазами. Голос тени звучал всё настойчивее, проникая в самые потаённые уголки сознания, находя все болевые точки. — «Она права… — мелькнула предательская мысль. — Всё, что она говорит, — правда. Меня предали. Меня выбросили. Зачем мне это»? Но сквозь тьму, сквозь удушье, сквозь боль пробился другой голос. Тонкий, но настойчивый. Голос Ицуки: — «Ты моя сестра. Я не оставлю тебя». Голос Цубоми: — «Цветок сердца снова расцветёт». Голос Эрики: — «Мы теперь одна команда»! Голос Юри: — «Ты нашла свет в себе». И Харука поняла. — Мне… — прохрипела она, собирая последние силы. — Мне всё равно. Тень замерла. Её хватка чуть ослабла. — Что? — переспросила она недоверчиво. — Мне всё равно на ту боль, что была, — выдохнула Харука, глядя прямо в свои собственные глаза, полные сейчас ядовитой жалости. — Да, меня изгнали. Да, это было больно, чертовски больно. Я носила эту боль в себе месяцами, и она чуть не убила меня. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как силы возвращаются. — Но теперь у меня есть новое начало. У меня есть сестра, которая не предаст. У меня есть новые друзья, которые приняли меня, не зная моего прошлого. У меня есть новая сила — сила, которую я получила не по долгу службы, а потому что моё сердце само выбрало этот путь. — Её голос крепчал с каждым словом. — Я не откажусь от этого. Ни за что. Я принимаю своё прошлое — всё, целиком, со всей болью и ошибками. Потому что именно оно привело меня сюда. К ним. К себе настоящей. Тень замерла, превратившись в статую. Её вызывающее, злобное выражение лица растаяло, словно утренний туман, сменившись на печальную, но тёплую улыбку. — Наконец-то, — тихо, с облегчением сказала она. — Я так долго этого ждала. И прежде чем исчезнуть, раствориться в сиянии, она шагнула вперёд и обняла Харуку. Объятие было коротким, но в нём чувствовалось всё: вся боль, которую она носила, вся внутренняя борьба, все сомнения — и, наконец, всепрощение. Прощение себя. Тень растаяла в ослепительном свете, а мир пустоты вокруг них рухнул, рассыпаясь на миллионы искр. *** Харука снова стояла в зале Замка Прикюа, тяжело дыша, но с удивительным, давно забытым чувством лёгкости в груди. Рядом с ней были Каоруку и встревоженные феи. — Ты первая прошла испытание, Харука, — сказала Каоруку, и в её голосе звучала гордость. — Ты приняла себя. Всю себя — и свет, и тень. Это самый трудный шаг. Харука перевела взгляд на возвышение в центре зала. Там, на одном из пустовавших ранее пьедесталов, теперь стояла сияющая статуя. Кюа Варфлайн. Её статуя. Лицо каменной воительницы было полно той самой решимости, которую она только что обрела. — Теперь будем ждать остальных, — сказала Каоруку. Одна за другой, в ослепительных вспышках света, из порталов начинали появляться девушки. Первой вышла Эрика — взлохмаченная, но сияющая победной улыбкой. Её статуя, Кюа Марин, загорелась на пьедестале следом. — У-у-ух! — выдохнула она. — Ну и задала мне моя тень трепку! Но я ей показала, кто тут главная! Следом, чуть более спокойная, но с влажными от слёз глазами, появилась Ицуки. Она обняла сестру, и статуя Кюа Саншайн засияла рядом с другими. — Я так рада, что ты справилась, — прошептала она Харуке. — Ты тоже, — улыбнулась та в ответ. Наконец, из последнего портала, с гордо поднятой головой и в глазах, полных уже не боли, а мудрого спокойствия, вышла Юри. Кюа Мунлайт заняла своё законное место среди сияющих статуй. Девушки обнялись, радуясь, что все справились. Но радость была недолгой. Каоруку, стоявшая у входа в зал, вдруг побледнела. — Подождите, — сказала она тихо. — Нас пятеро. Но статуй… только четыре. Все взгляды обратились к возвышению. Четыре статуи сияли ровным, чистым светом. А одна платформа — та, что предназначалась для Кюа Блоссом, — оставалась пустой. Тёмной. Мёртвой. Цубоми нигде не было. — Цубоми! — вскрикнула Эрика, бросаясь к пустующему пьедесталу. — Где она? Почему её нет?! — Она… она не вышла из испытания, — прошептала Ицуки, прижимая руки к груди. В зале повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Продолжение следует…