Свет после предательства: путь Кюа Варфлайн

Король Пустыни стоял неподвижно, словно высеченный из того самого безжизненного песка, которым он мог накрыть целые миры. Его фигура, высокая и неестественно прямая, казалась чуждой этому заснеженному, праздничному миру. Взгляд — глубокий, пустынный, абсолютно пустой — медленно скользил по площади. Он равнодушно оглядывал рассыпанные кристальные осколки, оставшиеся после битвы, скользнул по тёмному проулку, куда увели детей, на мгновение задержался на растерянных, сбитых с толку Сейлор воинах, застывших в боевых позах, и наконец остановился. Остановился на единственной фигуре, которая имела для него значение. На Кюа Цветок. — Я долго ждал, — произнёс он негромко, почти шёпотом, но этот шёпот разнёсся по всей площади, проникая в каждую щель, в каждое сердце, будто сама пустыня обрела голос и заговорила. — Пятьдесят лет я ждал этого момента, Кюа Цветок. Ты вернулась. Твой цветок снова распустился. И теперь ты снова принадлежишь мне. Как и было предначертано. Кюа Блоссом не стала ждать ни секунды. В ней вскипела ярость, та самая тихая, но несгибаемая ярость, что всегда жила в её сердце, когда речь шла о защите близких. Обменявшись быстрыми взглядами с Марин и Саншайн, она первой рванула вперёд. — Мы не позволим тебе её забрать! — крикнула она, и в её голосе звенела сталь. — Никогда! Три фигуры — розовая, голубая и золотая — устремились к Королю Пустыни, готовые обрушить на него всю свою мощь. Но Дюна даже не пошевелился. Одно короткое, ленивое, почти скучающее движение руки — и невидимая, абсолютная сила, словно сама пустыня материализовалась в воздухе, обрушилась на троицу. Их отбросило назад с такой чудовищной мощью, что они врезались в сугробы, пролетев несколько метров по льду и снегу. Эрика первой подняла голову, тряся ею, пытаясь прийти в себя. И в тот же миг почувствовала, как внутри неё что-то неуловимо меняется. Её наряд Прикюа, ещё секунду назад такой яркий и живой, окутался призрачным светом и… рассыпался. Прямо на ней, словно стеклянная пыль, осыпаясь с плеч и оставляя после себя лишь блестящее, праздничное платье — то самое, в котором она была до трансформации. То же самое произошло и с Ицуки. Золотистое сияние, окружавшее её, вспыхнуло в последний раз и погасло, оставив девушку в обычной одежде, обессиленную, непонимающе смотрящую на свои руки. — Нет… — прошептала Эрика, прижимая ладони к груди, к тому месту, где только что пульсировала её сила. — Я… я снова потеряла силу? Как тогда?.. — Ицуки! — Харука бросилась к сестре, упала рядом на колени, подхватила её, встряхнула, вглядываясь в бледное лицо. — Ицуки! Очнись! Слышишь меня?! Ты как? — Я… я в порядке, — выдохнула Ицуки, но голос её был слабым, как шелест листвы. — Просто… сил совсем не осталось… Но времени на переживания не было. Мунлайт, глядя на то, как одна за другой падают её подруги, как тает их сила, почувствовала, как внутри закипает нечто, что она так долго прятала. Не гнев даже — древняя, первобытная ярость. Ярость, рождённая годами боли, потерь и одиночества. — За отца… — прохрипела она, и её голос, обычно такой мелодичный, сорвался на хрип, стал почти звериным. — За Колона… за всех нас… ЗА ВСЁ! Я УНИЧТОЖУ ТЕБЯ! Забыв об осторожности, забыв о стратегии, забыв обо всём, она рванула вперёд, вкладывая в этот бросок всю свою боль, всю свою ненависть. Дюна даже не посмотрел на неё. Лишь слегка, едва заметно, пошевелил пальцами, будто отгоняя назойливую муху. Раздался резкий, хлесткий удар. Тело Мунлайт, не долетев до цели, отбросило в сторону с такой силой, что она врезалась в ствол старого дерева, растущего на краю площади. Она медленно осела на снег, и её доспехи, сверкнув в последний раз, растворились. На месте грозной воительницы осталась лежать девушка в тонком, длинном, переливающемся лунным светом платье. — Юри! — отчаянный крик Кюа Цветок разорвал тишину. Но Дюна уже повернулся к ней. Его пустой взгляд впился в её лицо. — Ты всё ещё пытаешься бороться? — спросил он, и в его голосе, на удивление, не было злобы. Только лёгкое, почти отеческое сожаление. — Пятьдесят лет назад у тебя был шанс. Ты отказалась от него, предпочтя запереть меня. Сейчас… уже слишком поздно. Твой цветок увял. Он снова двинул рукой, и невидимая волна ударила в Кюа Цветок. Та пошатнулась, вросла ногами в землю, собирая последние крупицы силы, чтобы устоять. Она дрожала, её жезл потускнел почти полностью, но она держалась. Держалась из последних сил, понимая, что если упадёт — всё будет кончено. И в этот момент Кюа Блоссом, собрав остатки воли, вскочила на ноги и бросилась вперёд, заслоняя собой бабушку. — Не смей к ней прикасаться! — закричала она, расставив руки. Она попыталась призвать то немногое, что ещё оставалось в её сердце — последнюю каплю энергии, последнюю искру надежды. Она выпустила Форте Волну — слабый, едва заметный розовый лучик. Он ударил в Дюну… и мгновенно, бесследно растворился в воздухе, окружающем Короля, словно его проглотила бездонная, голодная тень. — Нет! — только и успела выдохнуть Цубоми, прежде чем та же невидимая сила отбросила её назад. Она рухнула на снег, и на её теле вспыхнула мягкая, розовая вспышка — форма исчезла, сменившись лёгким, блестящим платьем. Варфлайн видела всё. Видела, как одна за другой падают её подруги. Видела, как тает их сила. Видела, как сестра лежит без сознания на снегу. Видела, как Юри, такая сильная, такая несгибаемая, лежит под деревом. Видела, как Цубоми, всегда готовая всех защитить, теперь сама нуждается в защите. Внутри неё всё кипело. Боль, ярость, отчаяние — всё смешалось в один чудовищный коктейль. Но сквозь эту бурю пробивалось одно-единственное, ясное, как звон колокола, чувство: решимость. Она стиснула зубы так, что, казалось, они сейчас раскрошатся. И протянула руку. Тот самый меч, что откликался только на истинное сердце, на чистоту её души, материализовался в её ладони. Он засиял, пульсируя тёмно-синим и белым светом. Харука шагнула вперёд. Одна. Против Короля Пустыни. — Я не позволю тебе причинить им вред, — произнесла она, и голос её, вопреки всему, звучал ровно и твёрдо. — Никому из них. Дюна на мгновение задержал на ней взгляд. В его пустых глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на удивление. — Ты стойкая, — сказал он, и в его голосе послышалась тень интереса. — Я не чувствовал такой силы в тебе раньше. Это… почти трогательно. Почти. Он не сделал ни шага. Просто моргнул. Но этого оказалось достаточно. Воздух вокруг Харуки взорвался, сгустился, стал плотным, как стена. Неведомая сила ударила её в грудь, выбивая дыхание. Её отбросило назад, протащило по снегу и с чудовищной силой врезало в то же дерево, у которого только что лежала Юри. Она сползла вниз, теряя сознание. Её форма мигнула, рассыпалась, и на снегу осталась лежать девушка в длинном, белоснежном, переливающемся платье. Её светлая чёлка разметалась по бледному лицу. — ХАРУКА! — Кюа Цветок вскрикнула так, что, казалось, стены ближайших домов дрогнули. Это имя эхом прокатилось по площади, отразилось от стен, заметалось между сугробов и замерло в морозном воздухе. Сейлор воины, всё это время стоявшие в оцепенении, словно парализованные происходящим, вздрогнули, как от удара током. Это имя они слышали всю свою жизнь. Они знали его. Оно было выжжено в их памяти. — Это… — Сейлор Мун сделала шаг вперёд, её глаза расширились от ужаса и узнавания. — Это не может быть… она… Она смотрела на безвольную фигуру в белом платье, распластанную на снегу. На короткую светлую чёлку, разметавшуюся по лицу. На черты, которые невозможно было не узнать, даже после всего, даже после предательства, даже после стольких месяцев разлуки. — Харука… — закончила за неё Сейлор Венера, медленно, словно во сне, опуская руку ко рту. В её глазах застыл ужас. — Это Харука. Та самая. Она здесь. Сейлор воины, только что осознавшие, кто скрывается под маской Кюа Варфлайн, хотели броситься вперёд, на помощь поверженным девушкам. Но в тот самый момент, когда они сделали первый шаг, воздух перед ними вспыхнул ослепительным золотым светом. Коппе-сама, древний хранитель, расправил свои огромные, величественные крылья и встал живой стеной между Дюной и беспомощными Прикюа. Его глаза горели яростным, несгибаемым огнём. — НЕ СМЕЙ! — прорычал он, и его голос, обычно такой мудрый и спокойный, сейчас гремел, как раскаты грома. — ТЫ НЕ ПОЛУЧИШЬ ИХ! Он атаковал первым. Отчаянно, безрассудно, вкладывая в удар всю свою вековую силу. Ослепительный луч чистой, концентрированной энергии ударил в Короля Пустыни. Удар оказался силён. Очень силён. Он заставил даже Дюну на мгновение отшатнуться, прикрыв лицо рукой. Но этого было недостаточно. Дюна, оправившись от неожиданности, лишь слегка, почти небрежно, отмахнулся. Одно движение — и Коппе-саму, несмотря на все его крылья и всю его мощь, отбросило назад, словно пушинку. Он пролетел через всю площадь, врезался в стену ближайшего дома и медленно сполз на землю, оставляя на камнях золотистый след. — Коппе-сама! — закричала Цубоми, пытаясь подняться, но силы оставили её. И в тот момент, когда пыль от падения хранителя ещё не успела осесть, в бой ворвалась Каоруку. Она двигалась так быстро, что даже опытные Сейлор воины едва успевали следить за её перемещениями. Там, где она проходила, воздух, казалось, зацветал. Удар за ударом, атака за атакой — она обрушила на Дюну всю мощь, накопленную за пятьдесят лет ожидания. Сейлор воины впервые видели, как сражается настоящая легенда, Кюа Цветок, в полную силу. И по спинам у них пробежал ледяной холодок уважения и восхищения. Она была не просто опытным бойцом. Она находилась на таком уровне, о котором они даже не могли помыслить. Каждое её движение было выверено веками, каждая атака — смертельна. Но Дюна… Дюна не двигался вообще. Он стоял, как скала посреди бури, и с лёгкостью, пугающей своей небрежностью, перехватывал её удары. Казалось, он заранее знал каждый её шаг, каждое движение, каждую мысль. — Ты всё ещё сильна, Каоруко Ханасаки, — произнёс он, и в его ледяном голосе впервые проскользнуло нечто, похожее на уважение. — Сильнее, чем пятьдесят лет назад. Но твоё время вышло. Окончательно и бесповоротно. Одним плавным, почти ленивым движением он поднял руку. Вокруг Каоруко мгновенно взметнулся вихрь песка — плотный, непроницаемый, живой. Он сжался вокруг неё, как удав, и прежде чем кто-то из Прикюа или Сейлор воинов успел понять, что происходит, прежде чем они смогли даже вдохнуть, Каоруко исчезла. Её просто не стало на площади. Словно пустыня смахнула её, как песчинку. — БАБУШКА!!! — отчаянный, разрывающий душу крик Цубоми разорвал тишину. Она, только что пришедшая в себя после потери формы, рванулась вперёд, сорвав голос, упала на колени на том месте, где только что стояла Каоруку, и зарылась пальцами в оседающий золотистый песок. Но Дюна уже исчез. Растворился в ночи, оставив после себя лишь медленно оседающие крупицы песка да гулкую, давящую тишину. Площадь погрузилась в парализующее, мёртвое молчание. Четыре Прикюа — Блоссом, Марин, Саншайн и Мунлайт — лежали без сознания в своих блестящих, праздничных платьях, лишённые силы. Варфлайн — Харука — бездвижно распласталась у дерева. Каорукр исчезла. Коппе-сама был повержен. Дюна ушёл. Сейлор воины, гордость Земли, её легендарные защитники, впервые за долгое-долгое время почувствовали себя абсолютно, беспомощно бессильными. Их атаки были бесполезны, их сила — ничтожна перед этим врагом. А Цубоми всё стояла на коленях, вцепившись в холодный, безжизненный песок, и тихо, надрывно шептала в пустоту: — Бабушка… бабушка, пожалуйста… вернись… вернись ко мне… Но пустыня не возвращает тех, кого забрала. Никогда. *** Дюна поднимался всё выше и выше, рассекая ночной воздух с грацией и мощью, словно его вела сама пустыня, словно ветер был его верным слугой. В руках он крепко, но не грубо, удерживал Каоруку — без сознания, но живую. Её седые волосы тихо колыхались под порывами ледяного ветра, а на груди, под тонкой тканью, тускло, предсмертно мерцало ожерелье — Семя Сердца, источник её силы всё эти пятьдесят лет. Он летел к цели, которую выбрал давным-давно. Сердечное Древо возвышалось над миром, над всей этой заснеженной, ещё живой землёй. Оно стояло на своём вековом постаменте, тихое, величественное, сияющее мягким, тёплым светом, будто середина вечной весны. Его ветви, усыпанные миллионами светящихся листьев, источали такое тепло, такую жизнь, что даже на расстоянии это чувствовалось кожей. Дюна остановился в воздухе напротив него. Его взгляд, обычно пустой и безжизненный, стал почти… личным. Почти человеческим. — Я помню, — произнёс он негромко, обращаясь к бессознательной женщине в своих руках. — Помню, как ты стояла здесь, Каоруко. Пятьдесят лет назад. Помню, как ты пыталась остановить меня. Помню твою решимость, твой страх, твою надежду. Помню, как ты сломалась, когда поняла, что не можешь победить. Каоруко с трудом, превозмогая невероятную слабость, приоткрыла глаза. Она была слишком истощена, чтобы шевельнуться, чтобы сопротивляться, но её взгляд, устремлённый на Дюну, оставался удивительно ясным. В нём не было страха — только усталость и горечь. — Дюна… — прошептала она, и голос её был тих, как шелест сухой травы. — Ты снова выбрал путь разрушения… Почему? Почему ты не можешь остановиться? Он посмотрел на неё сверху вниз — как на забытый, давно увядший, но когда-то прекрасный цветок. — Я выбирал его всегда, — ответил он просто. — Это не выбор. Это моя природа. Как цветение — твоя. Он протянул руку к её шее. Металлический холод его пальцев коснулся её кожи. Ожерелье, тонкая цепочка, с лёгким щелчком сорвалась и оказалась в его ладони. Крошечное Семя Сердца, некогда сиявшее таким тёплым, живым, спасительным светом, теперь мерцало в его руке бледно, устало, почти обречённо. — Это принадлежало тебе слишком долго, — сказал Дюна. — Пора вернуть его туда, откуда оно пришло. Его пальцы сжались. Раздался звук — тихий, но отчётливый, похожий на хруст замёрзшей ветки под ногами. Ожерелье треснуло. Семя внутри дрогнуло в последний раз, вспыхнуло прощальным, ослепительным светом — и рассыпалось. Превратилось в горсть золотой, сияющей пыли, которую Дюна тут же вдохнул в себя, словно она возвращалась туда, где должна была находиться изначально. Его силуэт вздрогнул, дёрнулся. Пустынная энергия, древняя и безжалостная, хлынула через него мощнейшим потоком, как песчаная буря, как само солнечное ядро пустыни, расплавленное и яростное. Воздух вокруг него завибрировал, загудел, небо над ним посерело, поблекло, а звёзды исчезли, заслонённые зыбкой, мутной пеленой. — Да… — выдохнул он, вскинув голову к небу, и в этом выдохе слышалось абсолютное, пугающее удовлетворение. — Я снова полон. Сильнее, чем когда-либо. Каоруко, обессиленная, попыталась приподняться, но смогла лишь чуть повернуть голову. Сил не было совсем. — Не… смей… — прошептала она, глядя, как он приближается к Древу. — Не смей приближаться к нему… Это сердце мира… Но он уже стоял у самого ствола. Сердечное Древо взволнованно замерцало. Его свет заметался, забился в тревоге, словно живое существо, чувствующее приближение смерти. Лепестки на ветвях задрожали, зашелестели, будто пытались защититься. Дюна положил ладонь на шершавую, вековую кору. — Прекрасное создание, — произнёс он тихо, почти ласково, как говорят с любимым, но обречённым зверем. — Ты защищало этот жалкий мир слишком долго. Ты давало им надежду, силу, жизнь. Пора этому закончиться. И в следующее мгновение его пальцы, словно нож в масло, погрузились прямо в ствол. Раздался страшный, леденящий душу треск. Ветви Древа содрогнулись, выгнулись, пытаясь сопротивляться, но силы покидали их с каждым ударом пульсирующей в нём тёмной энергии. Свет, ещё минуту назад такой тёплый и живой, пресёкся, дёрнулся и погас, словно кто-то безжалостно задул гигантскую свечу. Древо начало умирать. Оно осыпалось прямо на глазах. Листья, миллионы светящихся листьев, превращались в золотую, безжизненную пыль, которая тут же развеивалась ветром. Ствол трескался, рассыпался в песок. Корни, уходившие глубоко в самое сердце мира, истлевали, превращаясь в пустоту. Каоруко смотрела на это, не в силах даже моргнуть, не в силах закричать. Её дыхание остановилось. По щекам потекли слёзы. — Нет… — прошептала она одними губами. — Древо… это же было сердце… сердце всего мира… Дюна медленно вытащил руку из того, что осталось от ствола, и обернулся. Его пустынный, бездонный взгляд остановился на ней. — Мир не достоин сердца, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сожаления. Только холодная, абсолютная уверенность. — Пусть познает жажду. Пусть познает пустоту. Только так он очистится. Он поднял руку к посеревшему, мёртвому небу. И песок вырвался наружу. Прямо из пустоты, из трещин реальности, которые он сам и пробил. Он сгущался, темнел, превращаясь в плотные, клубящиеся, зловещие облака чистейшего зла. — Пустынные Дьяволы… — прошептала Каоруко, чувствуя, как мир вокруг неё замирает. Земля содрогнулась. И они появились. Сотни. Тысячи. Миллионы. Чёрные, бесформенные существа, созданные из песка, тени и чистой, абсолютной пустоты. Их тела колыхались, их глаза были пустыми провалами, а их шаги, когда они касались земли, были сухими, как смерть. Они взмывали в воздух, заслоняя небо, падали на землю, разбегались по миру во все стороны, словно живые, ненасытные бури. Каоруко, глядя на этот апокалипсис, на эту гибель всего, что она любила, прошептала в пустоту: — Дюна… ты разрушишь всё… ты уничтожишь всё живое… Но он уже не слышал её. Он наслаждался. Он парил в центре своего творения, раскинув руки, и впитывал в себя энергию разрушения, становясь сильнее с каждой погибшей жизнью. *** Ночь поглотила Землю. Одна ночь — и всё изменилось. Пустынные Дьяволы, не знающие усталости, не знающие жалости, рвали в клочья леса, превращая вековые дубы в труху. Они набрасывались на города, и стены домов рассыпались в песок под их прикосновениями. Поля, ещё вчера зеленевшие, становились безжизненными пустошами. Море высохло так быстро, словно кто-то огромный и безжалостный просто забрал его в свои ладони и выплеснул в пустоту. Дожди исчезли. Реки пересохли. Деревья, лишённые влаги, превращались в чёрные, растрескавшиеся скелеты. Башни из песка, высокие и зловещие, вырастали там, где вчера стояли школы, больницы, дома, где кипела жизнь. По улицам мёртвых городов метался жёлтый, ядовитый ветер, разнося пыль и прах, превращая всё в руины. Это заняло одну ночь. Всего одну. Светлая, цветущая, живая планета Земля превратилась в гигантскую, бескрайнюю пустыню под холодным, выжженным, мёртвым небом. И только одно-единственное место на всей планете не коснулась беда. Ботанический сад в Кибогахане. Над ним снова и снова, раз за разом, опускались тени Пустынных Дьяволов. Они налетали тучами, готовые стереть это последнее напоминание о жизни. Но каждый раз что-то отбрасывало их назад. Снова и снова, без устали, без передышки. Их швыряло прочь, будто вокруг сада стояла невидимая, несокрушимая стена. В центре сада, под сенью последних живых деревьев, стоял Коппе-сама. Он был потрёпан, изранен, покрыт пылью и копотью. Его крылья, когда-то такие величественные, были обожжены и порваны. Но он стоял. Несгибаемый, как скала. Из его ран струился мягкий, золотистый свет — последняя искра Сердечной магии, оставшаяся в этом мире. Он охранял сад так, будто охранял само сердце умирающей планеты. — Пока я жив… — выдохнул он, тяжело дыша, глядя на очередную волну теней, надвигающуюся на сад. — Пока во мне теплится хоть искра света… ОНИ НЕ ПРОЙДУТ! Он взмахнул крыльями, и вокруг него вновь вспыхнул защитный купол. И ветер стихал. Сад дышал. Цветы, прижавшиеся к земле, держались. *** Они приходили в себя медленно, мучительно, будто выбираясь из густого, липкого тумана, который душил и не давал дышать. Первым ощущением была неестественная, почти звенящая сухость в воздухе — горькая, колючая, высасывающая влагу изо рта и из глаз. А потом, словно удар молнии, пришла резкая, паническая мысль: семья. Где они? Живы ли? Нужно найти своих. Немедленно. Харука поднялась первой. Тело ломило, каждый мускул отзывался болью, глаза ещё наливались свинцом, но сердце уже рвалось вперёд, опережая разум. Ицуки была рядом — такая же растерянная, бледная до синевы, с глазами, полными животного ужаса. Девочки, не сговариваясь ни секунды, бросились прочь из сада, на опустевшие, мёртвые улицы Кибогаханы. Песок, вездесущий, мелкий, противный песок, хрустел под ногами, скрипел на зубах, забивался в лёгкие, словно подтверждая весь тот кошмар, что обрушился на их мир за одну ночь. Там, где ещё вчера стояли уютные домики с цветущими палисадниками, где работали маленькие лавки и смеялись дети, теперь простирались лишь высохшие, безжизненные холмы, иссечённые ледяным, ядовитым ветром. Вместо привычных улиц — бескрайняя пустыня. Они искали долго. Невыносимо, бесконечно долго. Кричали имена — мама, папа, бабушка, Сацуки-нии, все, всех — до хрипоты, до срыва голоса. Заглядывали в развалины, в провалы, в чёрные дыры, оставшиеся от домов. Цеплялись за каждую тень, за каждый шорох, за каждое движение. Но никто не отзывался. Только ветер выл в пустоте. — Не может быть… — голос Ицуки сорвался, превратился в жалкий, дрожащий шёпот. Она смотрела на Харуку глазами, полными такой отчаянной мольбы, что у той сердце разрывалось. — Они не могли просто исчезнуть, Харука! Не могли! Это неправда! Харука молчала. Она стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Чем дольше она смотрела на эту бескрайнюю, безжизненную пустыню, тем отчётливее понимала одну страшную, леденящую душу вещь: их родных, их близких, их мир — словно вырвали из реальности с корнем. Оставили только пустоту. Когда надежда почти иссякла, когда отчаяние уже готово было захлестнуть их с головой, они приняли единственное возможное решение — вернуться в ботанический сад. Он оставался единственным местом во всём этом аде, куда, по какой-то неведомой причине, не проникла пустыня. Там, среди последних островков зелени, среди уцелевших цветов и деревьев, казалось, чуть легче дышать. Но тревога, тяжёлая, как свинцовая плита, ни на миг не ослабевала. Не успели они пройти и нескольких шагов по тенистой аллее, как Харука внезапно замерла. Её словно дёрнула за сердце невидимая, болезненная нить. — Постойте, — произнесла она, и в её голосе неожиданно появилась сталь. Она резко, всем корпусом, обернулась к группе, которая молча следовала за ними всё это время. — А вы… вы вообще что здесь делаете? — Она обвела взглядом Сейлор воинов. — Вы-то тут каким боком? Усаги, которая до этого момента старалась держаться мягко, осторожно, даже виновато, растерянно моргнула, словно её ударили. Она открыла рот, но слова не шли. — Мы… — начала она, запинаясь. — Мы пришли за тобой, Харука. Мы хотели… попросить тебя кое о чём. Нам нужна была твоя помощь, твоя сила. Мы думали… — Она оглянулась на мёртвый, рассыпающийся мир вокруг, и в её глазах блеснули слёзы. — Но когда мы прибыли, то увидели всё это. Весь этот ужас. И теперь… теперь мы просто хотим помочь. Правда. Харука выдохнула — короткий, резкий, абсолютно невесёлый смешок. — Помочь? — переспросила она, и в этом слове было столько яда, столько лет боли, что Усаги пошатнулась. — Серьёзно? Вы решили помочь? А раньше вы где были? Она смотрела на них — на Усаги, на Мичиру, на всех остальных — так, будто каждый из них был живым напоминанием о старой, незаживающей, всё ещё кровоточащей ране. — Вы всегда «помогаете», когда это выгодно вам, — продолжила Харука, и голос её звенел от сдерживаемой ярости. — Когда это красиво смотрится в ваших отчётах. Когда можно повысить себе авторитет перед Луной или кем там ещё. А до других вам нет никакого дела. До тех, кого вы используете и выбрасываете. — Это неправда! — Сейя не выдержал, шагнул вперёд, и его глаза сверкнули. — Харука, ты… ты всё искажаешь! Ты не знаешь, что мы чувствовали, что пережили! Мы здесь, потому что… — Потому что? — перебила Харука, и её голос сорвался на крик. — Вы забыли, как меня выставили из храма? Как вы все. — Она обвела рукой, — стояли и смотрели, пока Усаги забирала мой жезл? Как обвиняли в предательстве, даже не выслушав? Как… Её голос дрогнул, сорвался. На глазах выступили слёзы, но она с яростью смахнула их. — Я прекрасно помню ту пощёчину, Мичиру. — Она перевела взгляд на бывшую возлюбленную, и та побелела. — И каждое слово, что было после. Я помню всё. Сейя сжал губы в тонкую линию, проглатывая готовые сорваться слова. В его взгляде читалась боль и… понимание. Понимание того, что Харука имеет право на эту злость. — Это было ошибкой, — тихо, но твёрдо сказала Мичиру, впервые за всё время поднимая глаза на Харуку. В них стояли слёзы. — Ужасной, непростительной ошибкой. Но сейчас это всё не важно, Харука. Понимаешь? Мир рушится. Люди гибнут. И если ты позволишь — мы можем помочь. Мы хотим помочь. Не из выгоды, не из долга. Просто… потому что это правильно. Прежде чем Харука успела ответить, прежде чем напряжение достигло предела, Эрика, стоявшая чуть поодаль и напряжённо вслушивающаяся в окружающие звуки, вдруг вскинула голову. — Тихо! — резко сказала она, заставляя всех замолчать. — Я… кажется… я слышу шаги. Много шагов. Там, за деревьями! В следующую секунду она уже сорвалась с места, обгоняя ветер. — МОМОКА?! — Её крик разорвал тишину сада. Из-за деревьев, шатаясь, выбежала девочка. Испуганная, перепачканная в песке и пыли, растерянная — но живая. Самая настоящая, живая. Эрика подхватила её на лету, прижала к себе так крепко, будто боялась, что та снова исчезнет, растворится в этом кошмаре. — Ты жива! — шептала она, и слёзы текли по её лицу. — Жива, дурочка! Я думала… я думала, что потеряла тебя… И вдруг, словно по невидимому сигналу, из глубины сада начали появляться другие люди. Женщины, прижимающие к себе детей. Старики, опирающиеся друг на друга. Молодые парни и девушки, поддерживающие раненых. Их лица были измождёнными, усталыми до предела, многие плакали — но все были живы. Все до одного. На мгновение площадь перед садом застыла. Люди смотрели друг на друга, не веря своим глазам. Потом Ицуки, стоявшая рядом с Харукой, вдруг вздрогнула всем телом, и её глаза, широко распахнутые, наполнились слезами. — ОКААСАН! — Её крик, полный такой отчаянной радости, что у всех защипало в глазах, разорвал тишину. Она бросилась вперёд, к невысокой женщине с такими же тёплыми, как у неё, глазами, и повисла у неё на шее, обнимая так, будто больше никогда не намерена отпускать. Харука смотрела на это, и мир вокруг неё, казалось, замер. А потом она увидела их. Своих. Мать и отца, что недавно приехали на Рождество, дядю, тётю, и… Сацуки. Сацуки-нии, которого она так боялась потерять, который должен был лежать в постели, а сейчас стоял, опираясь на палку, но живой. Настоящий. Земля качнулась под ногами. Она шагнула вперёд, потом ещё, а потом сама оказалась в крепких, родных объятиях. Её мать что-то шептала, гладя по голове, отец молча прижимал к себе, и плечи Харуки задрожали. То ли от невыносимого облегчения, то ли от остаточного, выматывающего ужаса. — Я думала… я думала, что потеряла вас… — прошептала она, утыкаясь лицом в плечо матери. — Мы здесь, — ответила та. — Мы все здесь. Благодаря тебе. Люди вокруг рассказывали, перебивая друг друга. Говорили о том, что, когда начался кошмар, когда пустыня поглотила всё, последние силы им дали слова Прикюа. Те самые слова о стойкости, о вере, о том, что нельзя позволить отчаянию взять верх. Именно эта вера, это последнее напоминание о свете, удержала их, позволила не сдаться, позволила добежать до сада, где защита Коппе-сама была особенно сильной. Сейлор воины молча наблюдали за этой сценой. Даже Усаги, которая обычно не могла удержаться, чтобы не вмешаться, сейчас стояла тихо, чувствуя, что это не её момент. В груди у Харуки, впервые за долгое-долгое время, что-то изменилось. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но это было похоже на тёплый, робкий сквозняк, пробивающийся в давно запертое, заколоченное окно её души. Что-то, похожее на надежду. Или, может быть, на прощение. Первые минуты после воссоединения с семьями казались хрупкими, почти болезненно-тёплыми. Люди обнимали друг друга, плакали, шептали слова, которые не успели сказать раньше. Но эта короткая передышка, это драгоценное мгновение мира продлилось недолго. Воздух внезапно дрогнул — будто что-то огромное и чудовищное прорезало его изнутри, разрывая саму ткань реальности. Листья у входа в теплицу взметнулись и разлетелись в стороны, земля под ногами завибрировала, пошла мелкой дрожью. — Осторожно! — Хотару, стоявшая ближе всех к выходу, едва успела оттолкнуть нескольких детей назад, заслоняя их своим телом. В следующую секунду аллею перед теплицей проломила туша. Пустынный Дьявол — серо-охристый, словно слепленный из самой смерти, с провалами вместо глаз и длинными, как копья, конечностями — ворвался в сад. Он с силой впился когтями в землю, взрывая песок и пыль, и обрушил сокрушительный удар на ближайшую секцию сада, превращая цветущие кусты в труху. Крики ужаса подхлестнули всех. Люди, только что обретшие надежду, бросились назад, к внутреннему убежищу, которое всё это время охранял Коппе-сама. А девочки — и Прикюа, и Сейлор воины — уже по рефлексу, не сговариваясь, шагнули вперёд, заслоняя собой беззащитных. — Трансформация! — почти одновременно выкрикнули обе команды. Вспышки света, сияние лепестков, жемчужных спиралей и золотых искр ослепительно заполнили теплицу. Через секунду сад уже охраняли две объединённые команды героинь — пять Прикюа, сияющих от отчаянной, несгибаемой решимости, и отряд Сейлор воинов, каждый шаг которых отдавался уверенной, многолетней силой. Пустынный Дьявол, почуяв сопротивление, рванулся к ним, разевая бездонную пасть. Но Блоссом и Марин, действуя синхронно, одновременно оттолкнули его мощной волной розовой и голубой энергии. Сейлор Мун подсветила пространство ослепительным светом Луны, сбивая чудовище с ориентира, а Сейлор Юпитер запустила разряд молнии, чтобы вывести его на открытое место, подальше от людей. — Сейчас! — скомандовала Юри, и её голос, звонкий и властный, резанул воздух, как лезвие. Все пятеро Прикюа — Блоссом, Марин, Саншайн, Мунлайт и Варфлайн — вскинули руки, и их жезлы засияли в унисон. — Прикюа… — Их голоса слились в единый, мощный аккорд. — Захватывающий Оркестр! Магия потекла по кругу, закручиваясь в ослепительную спираль, превращаясь в чистый, всепоглощающий звук. Воздух вокруг них запел, и эти ноты, сотканные из их надежды, их боли, их веры, ударили в Пустынного Дьявола с силой, во сто крат превышающей любой взрыв. Существо завыло — жутко, тоскливо, обречённо. Его тело, и без того зыбкое, растрескалось, вспыхнуло изнутри жёлтым, предсмертным пламенем и через мгновение рассыпалось в песчаный прах, который тут же развеял ветер. Тишина опустилась быстро, почти оглушающе. Только тяжёлое дыхание героинь нарушало её. Люди потихоньку, испуганно озираясь, начали выходить из укрытия. Но никто не радовался слишком громко — хрупкость ситуации, её временность, ощущалась каждым вздохом, каждым ударом сердца. *** Позже, когда все наконец собрались в центральной, самой большой теплице, обсуждение началось почти автоматически. Голоса звучали глухо, приглушённо — усталость и давящая тревога давали о себе знать. — Если Каоруко-сан увели. — Юри сжала кулаки так, что побелели костяшки, и в её голосе звучала сталь, — если Дюна забрал её, тогда нам придётся лететь туда, куда он отправился. На его планету. В самое сердце Пустыни. — В космос… — Цубоми обхватила ладонями колени, прижимая их к груди. Её глаза дрожали, в них стояли слёзы, но голос, вопреки всему, звучал твёрдо. — Это так далеко… я никогда не была так далеко… но мы должны спасти бабушку. Мы обязаны. Харука, всё это время молчавшая и стоявшая чуть поодаль, опираясь плечом на стену, вдруг резко повернулась к группе Сейлор воинов, которые держались отдельно, не решаясь вмешиваться в разговор. Её взгляд — прямой, цепкий, без тени былой мягкости — впился в них. — А вы вообще что здесь делаете? — спросила она, и в её голосе не было ни капли приветствия. Только холодный, расчётливый интерес. Сейлор Марс, стоявшая впереди всех, облегчённо выдохнула, будто только и ждала этого вопроса, чтобы наконец перейти к делу. — Мы искали тебя, Харука, — ответила она прямо, без увиливаний. — Нам нужна Сейлор Уран. Её сила необходима, чтобы укрепить защиту солнечной системы. Границы слабеют, и если мы не восстановим связь всех планетарных сил, может случиться непоправимое. Харука приподняла одну бровь, и на её губах заиграла едва заметная, горькая усмешка. — Ага, — протянула она. — И вы, значит, решили, что я прямо сейчас брошу всё, что у меня есть здесь, брошу свою семью, своих друзей, свой новый дом — и радостно помчусь вам помогать? Серьёзно? Она пожала плечами, и в этом жесте было столько презрения, сколько она копила месяцами. — Я ничего вам не должна. Вы сами отобрали у меня всё, что я имела. Вы вышвырнули меня, как мусор, даже не дав шанса объясниться. И теперь я должна вам помогать? Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе. — Я не собираюсь вам помогать. Просто так. Повисла тяжёлая, почти болезненная пауза. Сейлор воины переглядывались, не зная, что сказать. Усаги опустила глаза, Мичиру побледнела ещё сильнее. — Ну… — Харука наклонила голову, глядя на них чуть испытующе, словно оценивая их реакцию. — Возможно, я и помогу вам. Но не потому, что вы меня об этом просите. А потому, что сейчас, в этой ситуации, нам всем нужно объединиться. — Она обвела рукой Прикюа, своих новых подруг. — Сейчас важно собрать всех, кто может сражаться. Чем больше сил, тем больше шансов победить Дюну и вернуть Каоруко-сан. И если вы готовы вложиться в это по-настоящему, если вы готовы сражаться плечом к плечу с нами, не ради своей выгоды, а ради общего дела… тогда, возможно, я и соглашусь на временный союз. Надежда вспыхнула на лицах Сейлор воинов так ярко, что её почти можно было потрогать руками. Усаги, не выдержав, осторожно шагнула ближе. Её глаза были полны слёз, но она заставила себя говорить. — Харука… — начала она, и голос её дрожал. — Я знаю, что словами ничего не исправить. Я знаю, что мы… что я… поступила ужасно. Мы все были неправы. Мы не выслушали тебя, не поверили, не дали шанса объяснить. Это была наша ошибка. Наша вина. И я… я хочу извиниться. За всё. Она сделала ещё один шаг. — Всё было несправедливо. То, как с тобой поступили, — это чудовищно. И если ты не сможешь нас простить, я пойму. Но позволь нам хотя бы попытаться искупить свою вину. Позволь нам помочь тебе и твоим новым друзьям. Пожалуйста. Харука смотрела на неё долго, очень долго. В её глазах мелькали тени — гнев, боль, старая, незаживающая рана. Но сквозь них пробивалось что-то ещё. Что-то, похожее на усталость от этой войны. Или, может быть, на готовность дать шанс. Она не ответила. Ни слова. Она просто отвернулась и пошла к выходу из теплицы, бросив через плечо: — Завтра выступаем. Готовьтесь. Извинения Усаги так и повисли в тёплом, напоённом ароматом цветов воздухе, не получив ответа. Но, возможно, это и был ответ. Возможно, это был первый, крошечный шаг к чему-то новому. *** Цубоми сидела на ступеньке у большого кашпо с цветущей азалией и рассеянно теребила ленту на рукаве своего платья. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль, сквозь стеклянные стены теплицы, в темнеющее небо, усыпанное холодными, равнодушными звёздами. Она думала о бабушке. О Каоруко, которую Дюна унёс в самое сердце пустыни. О том, что ждёт их на другой планете, в мире, где нет ничего, кроме песка и смерти. И о том, что в груди неприятно, навязчиво щемит страх — липкий, холодный, не дающий дышать полной грудью. — Сильно переживаешь? — раздался рядом негромкий, но тёплый голос. Цубоми вздрогнула и подняла глаза. Рядом, на соседнюю ступеньку, опустилась Харука. Она не смотрела на неё — смотрела куда-то вперёд, на те же звёзды, но в её профиле чувствовалась та особая, спокойная сила, которая всегда помогала ей самой в самые трудные моменты. — Я… да, — честно призналась Цубоми, понимая, что перед Харукой можно не притворяться сильной. — Очень. Я боюсь за бабушку. Боюсь, что мы не успеем. Боюсь, что Дюна… — она запнулась, не в силах произнести страшное вслух. — Но я должна быть сильной. Ради всех. Ради команды. — Ты сильная, — тихо, но очень твёрдо сказала Харука, и в её голосе не было вопроса или сомнения — только констатация факта. — Вы все сильные. Я вижу это каждый день. Вижу, как вы сражаетесь, не жалея себя. Как защищаете других, даже когда самим страшно. Это и есть настоящая сила. Цубоми подняла на неё глаза, полные благодарности и удивления. Харука, поймав этот взгляд, чуть заметно улыбнулась и продолжила: — Знаешь, я раньше была одна. И мне это даже нравилось. Я думала, что так проще. Никого не боишься потерять, никто не сделает больно. Можно просто жить своей жизнью и ни за кого не отвечать. — Она сделала паузу. — А потом появилась Ицуки. Моя сестра, которая ворвалась в мою жизнь и перевернула всё с ног на голову. А потом — вы. Цубоми, Эрика, Юри. И я наконец поняла, что такое настоящая семья. Не та, где тебя терпят, пока ты нужен. А та, где тебя любят просто так. Без условий. Она протянула руку и мягко, но уверенно коснулась плеча Цубоми. — Ты, Эрика, Ицуки… — Харука перечислила их имена с особой теплотой. — Даже Юри. — Она улыбнулась чуть шире. — Вы все — моя семья. И я защищу вас. Любой ценой. Сзади послышалось тихое, едва уловимое движение, а затем поражённый, неверящий шёпот: — Я… тоже? Харука и Цубоми одновременно обернулись. В тени, у входа в теплицу, стояла Юри. Её лицо, обычно такое спокойное и непроницаемое, сейчас выражало целую гамму чувств — удивление, надежду, страх, что она ослышалась. Она смотрела на Харуку так, будто та произнесла что-то невероятное, что-то, во что невозможно поверить. — Ты считаешь меня… частью семьи? — переспросила Юри, и голос её дрогнул. — После всего? После того, как я столько лет отгораживалась от всех? После того, как я боялась подпустить вас близко? Харука медленно поднялась со ступеньки и подошла к ней. Остановилась в шаге, глядя прямо в глаза. — Да, — сказала она просто, но в этом простом слове было столько силы, что Юри пошатнулась. — Ты часть нашей семьи, Юри. Ты прошла через тот же ад, что и я. Ты знаешь, что такое терять и бояться снова открыться. Но ты здесь. Ты сражалась за нас. Ты рисковала собой. Этого достаточно. Юри опустила взгляд, и в её глазах, впервые за долгое-долгое время, не было ни одиночества, ни боли. Только тёплая, хрупкая, почти детская благодарность. Она не сказала ни слова — просто кивнула, и этого было достаточно. Цубоми, глядя на них, почувствовала, как комок подступает к горлу. Она быстро вытерла глаза, чтобы никто не заметил, и улыбнулась. *** Сейлор воины, собравшиеся в другом конце теплицы, молча наблюдали за этой сценой. Они не могли слышать слов, но видели всё — и тепло, и поддержку, и ту удивительную связь, которая образовалась между этими девушками. Усаги, прижав руки к груди, прошептала: — Она изменилась… так сильно… Мичиру, стоявшая рядом, не отрывала взгляда от Харуки. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она просто смотрела на ту, кого когда-то любила, и видела, что та стала другой. Сильнее. Мудрее. Свободнее. — Раньше она никогда не говорила таких слов, — тихо сказала она. — Никогда не позволяла себе быть такой… открытой. — Потому что раньше у неё не было для этого причин, — отозвался Сейя, наблюдая за происходящим со сложным выражением лица. — А теперь есть. Теперь у неё есть семья. Настоящая. Сейлор воины молчали, переваривая эту мысль. Им было одновременно странно, горько и… неизбежно приятно видеть, какой стала Харука. В её голосе, в её движениях, в её взгляде появилось то, чего раньше не было. Больше силы — да, но не холодной, воинской, а внутренней, человеческой. Больше тепла. Больше уверенности в том, что она не одна. Она изменилась. И эти изменения были к лучшему. А главное — теперь она стояла не одна. Рядом с ней были те, кто готов был идти за неё в огонь и в воду. И это давало надежду. Впереди их ждала другая планета. Пустынный мир Дюны. Новая, самая страшная битва. Спасение Каоруко и, возможно, всего мира. Но впервые за долгое время у всех — и у Прикюа, и у Сейлор воинов — появилось что-то, очень похожее на уверенность. Хрупкую, но настоящую. Вместе они справятся. Продолжение следует…