Свет после предательства: путь Кюа Варфлайн

Армия Пустынных Дьяволов наступала, как безжалостная, неудержимая лавина. Они выползали из песка, материализовались из тени, падали с неба — бесчисленные, безликие, ненасытные. Прикюа и Сейлор воины держали плотный строй, прикрывая друг другу слабые места, действуя с той слаженностью, которая рождается только в критических ситуациях, когда на кону стоит жизнь. Молнии Сейлор Юпитер с грохотом прошивали песок, превращая десятки врагов в оплавленные стеклянные глыбы. Кюа Марин разрезала плотные ряды монстров мощными потоками воды, смывая их прочь. Кюа Блоссом, используя энергию сердца, расчищала путь вперёд, создавая коридоры света, по которым можно было двигаться. Сейлор Марс выжигала целые сектора, Сейлор Меркурий замораживала наступающие волны, превращая их в ледяные статуи, которые тут же разбивала Сейлор Сатурн своим молчаливым, смертоносным присутствием. Но чем больше они сражались, чем яростнее были их атаки, тем больше тварей поднималось из песков. Казалось, сам этот мир, пропитанный пустынной энергией Дюны, порождал их бесконечно, как океан порождает волны. И именно в этот момент, когда напряжение достигло предела, из самой гущи битвы, сотканные из песчаной мглы, появились они. Кумоджаки и Кобраджа. — Прикюа! — прорычал Кумоджаки, и его голос, низкий и вибрирующий, перекрыл даже грохот битвы. Его тень, огромная и зловещая, накрыла половину поля боя. — Сегодня мы закончим то, что начали! Хватит игр! Кобраджа, в отличие от своего массивного собрата, двигался плавно, почти танцующе. Он улыбался — той самой своей изысканной, ядовитой улыбкой, от которой у любого нормального человека по спине пробегали мурашки. — О, какое великолепное зрелище, — пропел он, оглядывая поле боя с видом ценителя прекрасного. — Эта суета, эти вспышки, эти отчаянные крики… Пустыня во сто крат изящнее, чем все эти жалкие человеческие сердечки, которые рано или поздно всё равно становятся уродливыми. Им просто нужно немного помочь. Ситуация стала критической. Разрываться между наступающей армией и двумя генералами было невозможно. Нужно было принимать решение, и быстро. — Мы останемся, — резко, не терпящим возражений тоном сказала Кюа Саншайн, шагнув вперёд и заслоняя собой подруг. Её золотой свет вспыхнул ярче. — Мы справимся с ними. Идите! — Согласна. — Сейлор Венера расправила плечи, и её цепь со звоном ударила о песок. — Нужно прорвать их фланг, пока они не перекрыли нам все пути. Мы их задержим. — И мы тоже, — тихо, но с невероятной уверенностью добавила Сейлор Нептун. Её океанская энергия, глубокая и спокойная, уже начинала пульсировать в такт её сердцу. Кюа Марин, Сейлор Сатурн и Сейлор Меркурий переглянулись и, не сговариваясь, заняли позиции чуть дальше, перехватывая направление, откуда надвигался Кумоджаки. Шесть девушек — против двух генералов, усиленных пустынной энергией до предела. Кюа Блоссом стиснула зубы так, что, казалось, они сейчас раскрошатся. В её глазах металась боль разрыва — оставить подруг, пойти дальше, к бабушке. — Тогда мы пойдём дальше, — выдохнула она, принимая решение. — Бабушку надо спасать сейчас! Каждая минута на счету! — Идите! — крикнула Кюа Саншайн, и в её голосе звучала сталь. — Мы вас догоним! Как только разберёмся с этими… — Она кинула яростный взгляд на приближающихся генералов. — Идите и спасите её! *** Сражение раскололось на два фронта, два очага абсолютной, беспощадной битвы. Кобраджа, двигающийся с грацией хищного зверя, отделился от своего грубого собрата и, словно играя, утащил тройку воительниц — Кюа Саншайн, Сейлор Венеру и Сейлор Нептун — к изломанной, торчащей из песка скале. Он явно наслаждался каждым мгновением этого «представления». — Вы знаете, почему этот мир обречён? — произнёс он вкрадчиво, бросая очередную карту, которая при соприкосновении с воздухом вспыхнула ослепительным взрывом. — Потому что красота недолговечна. Она всегда рушится. Выцветает, как старые фотографии. Умирает, как цветы в пустыне. И чем она прекраснее, тем быстрее гибнет. Сейлор Венера, тяжело дыша, отбила очередной удар своей цепью, заслоняя подруг. — Красота бывает разной! — крикнула она, и в её голосе звенела ярость. — И она живёт не в картинках, а в сердцах людей! В их поступках! В их любви! — Но эти сердца увядают, — мягко, почти ласково, словно ребёнку, напомнил Кобраджа. — С годами они черствеют, покрываются трещинами, становятся уродливыми. Я видел это тысячи раз. Поэтому и мир должен стать пустыней. Чистой. Честной. Не знающей этой фальшивой красоты. Сейлор Нептун, собрав всю свою мощь, нанесла сокрушительный удар океанской энергией. Волна чистой, глубокой силы разрезала поток смертоносных карт, отбросив часть из них назад. — Ты видишь только внешнее! — воскликнула она, и в её голосе слышалась боль — боль за тех, кого она потеряла, за те отношения, которые когда-то казались такими прекрасными, но тоже дали трещину. — Сердце не становится уродливым просто так! Оно страдает, оно болит, оно разбивается! Но оно может и расцвести снова! Если рядом окажется тот, кто поможет! — О, какая трогательная, какая наивная вера в человечество. — Кобраджа рассмеялся — мелодично, но до жути холодно. — Прямо до слёз. Он взмахнул рукой, и серия взрывных карт, сконцентрированных в одной точке, обрушилась сразу на троих. Кюа Саншайн, не раздумывая ни секунды, бросилась вперёд, разворачивая свой золотой щит. Взрыв был чудовищным. Щит выдержал, но Саншайн отбросило назад, протащило по песку и с силой врезало в скалу. Она сползла вниз, тяжело дыша, но в её глазах, когда она подняла голову, горела такая решимость, что даже Сейлор Нептун, видавшая виды, почувствовала, как по спине пробежала дрожь уважения. — Я не сдамся, — прошептала Кюа Саншайн, поднимаясь на ноги. — Я никогда не сдамся. *** На другом участке поля боя Кумоджаки, массивный и непробиваемый, хохотал, потрясая своими огромными, похожими на крабьи, клешнями. От его ударов содрогалась земля. — Да мне плевать на мир! — заревел он в ответ на какой-то вопрос Сейлор Марин. — На ваши жалкие цветочки, на ваши слёзы, на вашу любовь! Мне просто интересно, на что вы способны! — Он обрушил очередной удар, и песок взметнулся фонтаном. — Ваши силы! Ваши пределы! Где грань, за которой вы сломаетесь? Вот что меня волнует! Сейлор Сатурн стояла чуть поодаль, абсолютно неподвижно. Её тишина была страшнее любого крика — как лезвие гильотины перед ударом. — Тогда ты выбрал не тех противников, чтобы хвастаться своей силой, — прошептала она, и в этом шёпоте слышалась древняя, смертоносная мощь. Сейлор Меркурий, всё это время лихорадочно работавшая с компьютером на запястье, наконец выдала результат: — Он нестабилен! — крикнула она. — Его энергия пульсирует неравномерно! Нужно выбить его из ритма, заставить сбиться, и тогда он станет уязвим! Кюа Марин, услышав это, кивнула. Она закрутила вокруг себя мощнейший водяной поток, превращаясь в живой смерч. — Я отвлеку! — крикнула она. — Заставлю его крутиться! А вы, как только он собьётся, — добивайте! И она рванула вперёд, прямо на Кумоджаки, с диким, боевым криком разрезая пространство водой. Бой вспыхнул с новой, невиданной силой. Ярче, жёстче, отчаяннее. Песок плавился в стекло под ударами молний и света, воздух звенел от напряжения, и даже звёзды в вышине, казалось, померкли, не в силах выдержать этого накала страстей. *** Тем временем Кюа Блоссом, Кюа Варфлайн, Кюа Мунлайт и оставшиеся Сейлор воины, пробившиеся сквозь бесконечную армию Пустынных Дьяволов, наконец достигли места, где когда-то находилась Тёмная Прикюа. Это была мрачная, выжженная площадка на вершине скалистого плато, окружённая клубящейся тьмой и остатками разрушенных колонн. Сердце у Кюа Мунлайт дрогнуло, едва они ступили на эту землю. Она почувствовала её. Знакомую, до боли родную, но чудовищно искажённую, вывернутую наизнанку энергию. — Она здесь… — прошептала Юри, и в её голосе смешались страх, боль и давно забытая решимость. — Я чувствую её. Тёмная Прикюа. И почти сразу воздух над расколотым плато задрожал, пошёл рябью, и из этой ряби, сотканная из тьмы и пустоты, материализовалась знакомая фигура. Тень, возродившаяся из небытия, словно сам Дюна вдохнул в неё новую жизнь. Кюа Блоссом побледнела, инстинктивно прижав руки к груди. Воспоминания о недавнем заточении были слишком свежи. Кюа Варфлайн, не колеблясь ни секунды, шагнула вперёд, заслоняя собой подруг. Её меч из света вспыхнул в руке. — Я останусь с Юри, — сказала она коротко, но в этом коротком заявлении было столько силы, что никто не посмел спорить. Кюа Мунлайт, готовясь к бою, положила руку на плечо Харуке. В этом жесте было всё: благодарность, доверие и молчаливое обещание вернуться. — Вы двое — со мной, — скомандовала она, обращаясь к Усаги и остальным Сейлор воинам, которые стояли за их спинами. — Остальные — вперёд. Каоруко-сан надо найти немедленно. Каждая секунда на счету! Кюа Блоссом сжала кулак так, что побелели костяшки. В её глазах стояли слёзы, но голос звучал твёрдо, как никогда: — Поняла! Мы вернёмся за вами! Обязательно! Сейлор Мун и остальные, подхватив её решительность, бросились дальше, вглубь пустынного плато, туда, где слабым, едва уловимым сиянием мерцал след Семени Сердца Каоруку. Они исчезли за песчаной мглой, оставив троих на поле боя. А позади, на потрескавшейся, дымящейся площадке, Кюа Мунлайт подняла свой жезл, и её голос, обычно такой тихий, стал холодным и чётким, как сам лунный свет, разрезающий ночную тьму: — Тёмная Прикюа… На этот раз я не позволю тебе пройти. Я не та слабая, испуганная девушка, что бежала от тебя раньше. Я изменилась. Кюа Варфлайн шагнула рядом, вставая с ней плечом к плечу. Её меч пульсировал ровным, уверенным светом. — Мы удержим её, — сказала она твёрдо. — Сколько бы времени это ни заняло. Как бы тяжело ни было. Пока они не спасут Каоруку-сан. Тень, стоявшая напротив, сфокусировала на них свой пустой, но от этого не менее жуткий взгляд. Её искажённая, неестественная улыбка разорвала звенящую тишину, и эхо этого беззвучного смеха заметалось между скал. Битва за сердце мира продолжалась. И каждая из девушек знала: впереди их ждёт самый важный шаг в их жизни. *** А тем временем на другом конце пустынного плато бой с Кумоджаки превратился в бесконечный, выматывающий кошмар. Удары сыпались один за другим, без передышки, без жалости. Песок под ногами, оплавляясь от жара схватки, превращался в трещащие, острые как бритва стеклянные пластины. Дыхание перехватывало от каждого его чудовищного рывка, от каждого удара его клешней, разрывавших воздух так, будто они ломали само пространство. Кюа Марин, Сейлор Меркурий и Сейлор Сатурн уже едва держались на ногах. Их силы были на исходе, защитные барьеры трещали по швам, а Кумоджаки, казалось, только разогревался. — Вы всё ещё стоите? — прорычал он, и в его голосе слышалось не то удивление, не то раздражение. — Какие живучие цветочки! Но скоро, очень скоро вы станете частью пустыни! Частью моего мира! Сейлор Меркурий, обессиленная, упала на одно колено — её компьютерный барьер, и без того хрупкий, почти рассыпался, не в силах больше держать защиту. Сейлор Сатурн подставила плечо, поддерживая подругу, но сама уже едва удерживала равновесие, её силы таяли с каждой секундой. Кюа Марин пыталась подняться, опираясь на жезл, но её дыхание стало сбивчивым, хриплым, силы окончательно покидали её. Кумоджаки, почувствовав их слабость, довольно осклабился. Он поднял свою огромную клешню, накапливая в ней последний, сокрушительный удар, который должен был стереть их с лица этой мёртвой земли. И в этот самый момент, когда, казалось, надежды уже не осталось, воздух прорезал отчаянный, но яростный, полный животной решимости визг. — Кофуре?! — Кюа Марин вскрикнула, не веря своим глазам. Крошечная, почти незаметная фея, которую они считали давно обессилевшей, камнем бросилась вниз и с размаху врезалась прямо в лицо Кумоджаки. Её крошечные лапки, сжатые в кулачки, оставили на его грубой, песчаной щеке глубокую, кровоточащую царапину. Генерал отшатнулся, потрясённый не столько физической болью — она была для него ничтожна, — сколько самой неслыханной, невозможной наглостью этой атаки. — Ты… мелкая, ничтожная мушка… — прошипел он, медленно поднимая свою чудовищную клешню над замершей в воздухе феей. — Как ты посмела? Я раздавлю тебя одним движением! Превращу в пыль! Кофуре завис в воздухе, беспомощно дрожа, но не отступая. Он понимал, что не успеет увернуться, не сможет защититься. Но он хотя бы попытался. Он сделал всё, что мог. И в тот момент, когда смертоносная клешня уже начала опускаться, между ней и крошечной феей внезапно, как из ниоткуда, встала Кюа Марин. — НЕ СМЕЙ! — Её голос, только что такой слабый и сбивчивый, вдруг стал резким, глубоким, грозным, как удар исполинской волны о прибрежные скалы. Она выставила руки вперёд, и её сила, которую она считала почти исчерпанной, вспыхнула с новой, невероятной мощью. Она не просто отразила удар Кумоджаки — она отбросила его назад, заставив гигантского генерала пошатнуться. Кумоджаки недоверчиво уставился на неё. В его глазах, впервые за весь бой, мелькнуло нечто, похожее на страх. — Как… как ты стала сильнее?! — прорычал он, и в его голосе звучало искреннее, глубокое непонимание. — Это невозможно! Ты же была на грани! Твоя энергия почти погасла! Откуда?! Кюа Марин глубоко, прерывисто вдохнула. Сквозь боль, сквозь выматывающую усталость, сквозь всё, что с ней произошло. Но в её взгляде, когда она подняла глаза на врага, горела такая неукротимая, такая абсолютная решимость, что даже Кумоджаки на мгновение почувствовал себя неуютно. — Ты ничего не понимаешь, Кумоджаки, — сказала она, и голос её, хоть и усталый, звучал с невероятной силой. — Ты всегда думал, что сила — это разрушение. Что сила — это удар, который ломает других. Что чем больше ты можешь сломать, тем ты сильнее. Она медленно покачала головой. — Но истинная сила — совсем другая. Марин обернулась и посмотрела на дрожащего, но не отступившего Кофуре, который всё ещё висел в воздухе за её спиной. Потом перевела взгляд на Сатурна и Меркурия, которые, опираясь друг на друга, смотрели на неё с изумлением. — Истинная сила — это способность защищать тех, кто тебе дорог. Даже маленькая фея, которую ты считал слабой, беззащитной, ничтожной… — Она указала на Кофуре. — Даже она сильнее тебя. Потому что у неё есть сердце. Потому что она готова была пожертвовать собой ради других. А ты… — В её голосе появилась горечь, — ты пуст внутри. В тебе нет ничего, кроме жажды разрушения. Сейлор Сатурн, стоявшая чуть поодаль, замерла. Её глаза, обычно такие спокойные, широко раскрылись. Она смотрела на Марин и видела то, чего никогда не видела раньше. Энергия, исходящая от неё, была чистой, как океан после самой страшной бури, и в то же время непоколебимо твёрдой, как вековой утёс. Сейлор Меркурий, несмотря на своё состояние, тоже не могла скрыть потрясения. Её компьютер, висевший на запястье, зашкаливал, выдавая невозможные, не поддающиеся анализу данные. — Её уровень силы… — прошептала она, глядя на экран. — Он вышел далеко за рамки любых обычных показателей. Он превышает всё, что я когда-либо фиксировала. Это… это невозможно для человека. Это за гранью логики. Кюа Марин подняла руки, и вокруг неё, сотканная из её воли, её любви, её решимости, закрутилась мощнейшая водная спираль. Она росла, набирала силу, и в её глубинах, казалось, отражалась сама бесконечность. Кумоджаки, глядя на это, невольно сделал шаг назад. Впервые за всё время боя — за всё своё существование — он выглядел по-настоящему неуверенным. Напуганным. — Боишься? — Кюа Марин улыбнулась — дерзко, устало, но с такой непередаваемой силой, что у Сатурна и Меркурия перехватило дыхание. — Вот что такое настоящая сила. Не та, что разрушает. А та, что защищает. И ты никогда, слышишь, никогда её не поймёшь. Вода взорвалась ослепительным светом. Марин прыгнула вперёд, и её атака была настолько быстрой, настолько точной, настолько наполненной чистой, абсолютной энергией, что Кумоджаки не успел даже поставить защиту. Удар пришёлся прямо в центр его груди. Генерал, нелепо взмахнув клешнями, пролетел несколько метров по воздуху и с оглушительным грохотом врезался в массивную, треснувшую колонну из спрессованного песка, которая не выдержала и рассыпалась, погребая его под собой. Наступила тишина. Сейлор Сатурн и Сейлор Меркурий обменялись долгими, полными благоговейного шока взглядами. В их глазах стояло одновременно неверие и глубочайшее уважение. — Они… невероятны, — прошептала Сатурн, и в её голосе впервые за долгое время слышалась не отстранённость, а искреннее, человеческое восхищение. — Эти Прикюа… они обладают силой, которая… — Которая выходит за рамки любого магического анализа, — закончила за неё Меркурий, всё ещё глядя на показания своего компьютера, которые отказывались укладываться в голове. — Это не магия в нашем понимании. Это что-то иное. Что-то, что питается не извне, а из самого сердца. И в этот момент обе они поняли одну простую, но глобальную истину. Прикюа — это сила, созданная не из разрушения, не из жажды власти, не из страха. Она рождается из любви. Из желания защитить. Из готовности пожертвовать собой. И именно эта сила, эта чистая, абсолютная энергия, может остановить даже Дюну. *** Где-то между ослепительными вспышками света и сокрушительной дрожью земли, раздираемой битвой, казалось, что сама ночь, затаив дыхание, слушает их сердца. Слушает, как бьются они в унисон, как борются за каждый вдох, за каждый миг жизни в этом аду. Кюа Саншайн и Кюа Марин, каждая на своём участке боя, почти одновременно почувствовали, как воздух вокруг них стал тяжелее, плотнее, словно налитый свинцом. Атаки врагов становились яростнее, отчаяннее, будто сама тьма, чувствуя приближение конца, цеплялась за последние мгновения своей власти когтями и зубами. *** Кобраджа, измождённый, взбешённый до крайности тем, что его изящные, смертоносные карты больше не загоняют девушек в угол, хрипло, надрывно рассмеялся. Этот смех не сулил ничего хорошего. Он резко разжал ладони, выпуская в ночное небо последний, самый мощный рой взрывных талисманов. Ночь, и без того тёмная, мгновенно вспыхнула зловещей россыпью багровых искр, готовых обрушиться вниз смертоносным дождём. Кюа Саншайн, не раздумывая ни секунды, снова вскинула свой золотой щит. Но он, ещё недавно такой прочный, теперь заметно дрожал под чудовищным натиском, по его поверхности побежали едва заметные трещины. Сейлор Нептун и Сейлор Венера, укрывшиеся за этим щитом, чувствовали, как вибрирует, как резонирует его сила. Им казалось, что они стоят рядом с маленьким, но невероятно горячим солнцем, готовым вот-вот вспыхнуть. — Ты слабеешь! — выкрикнул Кобраджа, и в его голосе звучало торжество. — Я вижу это! Твой свет давно должен был погаснуть, жалкая искра! Ещё немного — и ты рассыплешься в прах! Кюа Саншайн в ответ только улыбнулась. Устало, тяжело, но удивительно мягко, с той особой теплотой, которая была свойственна только ей. — Ты ошибаешься, Кобраджа, — сказала она, и голос её, хоть и тихий, звучал с невероятной, непоколебимой уверенностью. — Моя сила не во мне. Она в тех, кого я защищаю. Я защищаю сердца всех, кто верит в свет. Но больше всего — сердце моей сестрёнки. Пока я чувствую, что мне есть кого согревать своим теплом, — я никогда, слышишь, никогда не буду бессильна. Рядом с ней вспорхнул Попури, её верная фея. Его крошечное тельце засветилось ярче, поддерживая каждое слово, усиливая его своей энергией. — Теперь она прекраснее всех! — воскликнул Попури, и его звонкий голосок разнёсся над полем боя. — Её сердце, её любовь защищает всех нас! Это самая сильная магия! Кобраджа на мгновение застыл, поражённый не столько словами, сколько той чистой, абсолютной силой, которая исходила от этой улыбающейся девушки. Что-то в этих простых словах ударило его глубже любой магической атаки. Он сорвался, в исступлении начав разбрасывать свои карты во все стороны, без цели, без расчёта, просто пытаясь затмить, погасить этот невыносимый свет. Но Кюа Саншайн была уже готова. Она и Попури, действуя в абсолютном единстве, одновременно раскрыли свои защитные щиты. Две сияющие, золотые сферы света медленно соприкоснулись, перетекая одна в другую, сливаясь в единое целое. И в тот же миг вокруг них, прямо на выжженной, мёртвой земле, расцвело огромное, бескрайнее поле подсолнухов. Они качались на лёгком, невесть откуда взявшемся ветерке, их жёлтые головы были повёрнуты к ней, к Кюа Саншайн, словно к самому солнцу. Лепестки тихо шелестели в светлых потоках энергии, создавая невероятный, почти нереальный контраст среди хаоса и разрушения. Кобраджа невольно выдохнул, зачарованный этим зрелищем: — Какая… красота… Но тут же взял себя в руки. Ярость и отчаяние захлестнули его с новой силой. Он собрал последние крупицы тёмной энергии и метнул в центр этого цветущего рая особенно мощную, самую сильную связку своих карт. Они взорвались — ослепительно, оглушительно, гулко… И рассыпались на безвредный, серый пепел, даже не дотронувшись до нежных лепестков подсолнухов. Кюа Саншайн шагнула вперёд, ступая по сияющей траве, словно по мягкому ковру. — Солнечный удар! — выкрикнула она. Ослепительный луч чистейшего золотого света ударил прямо в тёмный браслет на руке Кобраджи. Браслет жалобно треснул, пошёл паутиной разломов и через мгновение рассыпался на миллионы осколков, упавших в траву. А затем, мягко, почти нежно, словно последний аккорд в этой симфонии, она произнесла: — Прикюа! Золотая Форте Волна! Тёплая, обволакивающая волна света накрыла Кобраджу с головой. Тёмная энергия, копившаяся в нём веками, растворялась, таяла, уходила, оставляя после себя только чистое, удивлённое сердце. И в этом сердце, в самой его глубине, медленно, робко распускалась японская роза — «прекрасная печаль», символ тех, кто наконец обрёл покой. *** А тем временем, на другом конце поля боя, Кюа Марин чувствовала, как её собственная сила поднимается внутри неё мощной, неудержимой волной. Она сложила ладони вместе, закрыла глаза на мгновение, а когда открыла их — мир вокруг неё изменился. Тёмное, выжженное пространство, где они сражались с Кумоджаки, внезапно преобразилось. Мёртвая земля покрылась мягкой, изумрудной травой, и на ней, до самого горизонта, расцвели тысячи синих ромашек. Они колыхались на лёгком, свежем ветерке, создавая странный, удивительно умиротворяющий контраст с тем хаосом, что только что здесь бушевал. Кумоджаки, ошеломлённый этой переменой, раздражённо зарычал, потрясая своими огромными клешнями: — Хватит играть в эти детские игры! Мне надоела твоя цветочная магия! — Играть? — Кюа Марин покачала головой, и в её глазах, обычно таких задорных, сейчас светилась глубокая, понимающая мудрость. — Ты так и не понял, Кумоджаки. Всё, что ты делал всю свою жизнь, — это игра. Бессмысленная игра в разрушение. Ты просто растрачивал свои силы на пустую, никому не нужную ярость. Тебе это не надоело? Неужели тебе никогда не хотелось чего-то настоящего? Кумоджаки взревел от ярости и метнулся к ней с такой стремительностью, что воздух вокруг засвистел, разрываясь на части. Его клешня, закованная в тёмную энергию, уже занеслась для смертельного удара. Но Кюа Марин даже не шелохнулась. Она просто спокойно подставила руку. В тот же миг, когда его клешня коснулась её света, тёмный браслет на его руке жалобно треснул. Звук был тонким, как звон разбитого стекла. — Ч-что?! — Кумоджаки отшатнулся, глядя на свою руку с недоверием и ужасом. — Как?.. Что ты сделала?! — Я ничего не делала, — тихо ответила Марин. — Это ты сам, своей злобой, своей яростью, разрушил то, что тебя сковывало. Ты не понимал истинную силу, Кумоджаки. Ты никогда не понимал. Сила — это не в том, чтобы крушить всё вокруг. Сила — в том, чтобы найти в себе смелость остановиться. Она подняла руки к небу, и вокруг неё закружился мощный, но удивительно спокойный водоворот голубого света. — Синяя Форте Волна! Волна чистейшей, прозрачной, как горный ручей, энергии пронзила мрак, окутавший Кумоджаки. Тьма таяла на глазах, растворяясь в этом свете, и Кумоджаки, впервые за всю свою жизнь, не сопротивлялся. Он просто закрыл глаза и позволил этому свету принять себя. Он исчез в сиянии. А в его очищенном сердце, на том месте, где раньше клокотала лишь злоба, распустился тысячелистник — древний символ тех, кто сражается до конца и никогда не сдаётся, даже перед лицом самой страшной тьмы. *** Сейлор Сатурн и Сейлор Меркурий, наблюдавшие за этой битвой со стороны, будто забыли, как дышать. Они стояли, не в силах отвести взгляд, не в силах произнести ни слова. То, что они только что увидели, превосходило всё, что они знали о магии, о силе, о возможностях. Сатурн, чья собственная сила всегда была связана со смертью и завершением, впервые почувствовала нечто иное. Она видела, как из разрушения, из самой бездны, может родиться новая жизнь. Как любовь и желание защитить могут быть сильнее любого оружия. Меркурий, привыкшая всё анализировать и раскладывать по полочкам, смотрела на показания своего компьютера, который выдавал ошибку за ошибкой, не в силах обработать увиденное. Данных не существовало. Логики не было. Было только чистое, абсолютное чувство. — Они… — прошептала Сатурн, и в её голосе впервые за долгие годы слышалось не отстранённое спокойствие, а искреннее, человеческое потрясение. — Они невероятны. Я никогда не видела такой силы. — Эта сила… — Меркурий подняла на неё глаза, полные нового, только что родившегося понимания. — Она не поддаётся никакому анализу. Потому что она не из внешнего мира. Она изнутри. Из сердца. И в этот момент обе они, наконец, поняли одну простую истину. Прикюа — это не просто воины. Это воплощение самой жизни. Силы, которая питается не ненавистью, не страхом, не жаждой власти. А любовью. Желанием защитить. Готовностью пожертвовать собой. И именно такая сила, чистая и абсолютная, способна изменить мир. Способна остановить даже Дюну. *** Кюа Блоссом почти летела по бесконечному, извилистому коридору, вырубленному в самой толще пустынной скалы. Сердце грохотало в груди так сильно, что, казалось, его стук эхом разносится по этим мрачным, давящим стенам. За её спиной Сейлор воины — Сейлор Мун, Марс, Юпитер, Меркурий и Венера — двигались так же быстро, не отставая ни на шаг. В этом месте сама тьма казалась плотной, почти вязкой, будто живой субстанцией, которая старалась удержать их, замедлить, не пустить дальше. За очередным поворотом коридора, из-за массивной, окованной ржавым металлом двери, раздался слабый, едва слышный стон. — Там! — Блоссом сорвалась с места первой, вкладывая в рывок всю свою отчаянную надежду. Они ворвались в комнату. Тёмную, промозглую, пропитанную холодом, от которого, казалось, стыла кровь. Посреди этого ледяного склепа, на тяжёлом, грубо сколоченном металлическом стуле, была прикована бабушка. Каоруко. Её седые, растрёпанные волосы прилипли к влажным вискам, руки безвольно лежали на подлокотниках и мелко дрожали от нечеловеческой усталости. Но глаза — её глаза, когда она увидела ворвавшихся, оставались такими же ясными, живыми, полными любви. — Бабушка! — Блоссом бросилась к ней, упала на колени, вцепившись в холодные прутья стула. — Мы пришли! Мы здесь! Прости, что так долго… Сейлор Создательница уже проверяла магические замки, сковывающие запястья и лодыжки, её цепь мягко светилась, находя уязвимые места. Сейлор Юпитер собирала свою силу, чтобы одним точным разрядом ослабить крепления. А Сейлор Марс отодвигала давящую тень, заполнявшую комнату, выжигая её собственным, очищающим огнём. Когда последний замок с лязгом сломался и упал на каменный пол, Блоссом осторожно, словно величайшую драгоценность, обняла бабушку, прижимая к себе. — Всё хорошо, — шептала она, и слёзы текли по её щекам. — Всё теперь будет хорошо. Мы рядом. Я рядом. Никто тебя больше не тронет. Каоруко слабо, но так тепло улыбнулась, прижимаясь к внучке. — Я знала… я знала, что вы придёте, моя девочка. Но в этот самый миг, когда радость спасения, казалось, затопила всё вокруг, воздух перед ними дрогнул, загудел, и прямо из пустоты материализовался огромный, во всю стену, мерцающий экран. Тусклый, призрачный свет упал на две фигуры, застывшие друг напротив друга на краю огромной, бездонной пропасти. Кюа Мунлайт. Сдержанная, спокойная, словно сама ночь, собравшая всю свою силу перед бурей. И напротив неё — Тёмная Прикюа. Её искажённое, полное боли и ярости отражение, вывернутая наизнанку душа. Чуть поодаль, прислонившись к обломкам древней колонны, стояла Кюа Варфлайн. Руки её были скрещены на груди, лицо напряжено до предела, но взгляд, устремлённый на Юри, оставался безжалостно спокойным. Она дала обещание — не вмешиваться, пока не станет действительно слишком поздно. И она держала это обещание, стискивая зубы так, что, казалось, они вот-вот раскрошатся. — Мунлайн… — выдохнула Кюа Блоссом, прижимая руки к груди. — Юри… Сейлор воины, стоявшие за её спиной, впервые видели её такой. Не той сильной, решительной Кюа Блоссом, что вела их в бой. А просто девушкой, испуганной до дрожи за того, кто ей дорог. Но что по-настоящему удивило их самих — это те чувства, которые они вдруг начали испытывать к этим незнакомым, в общем-то, воительницам. Сейлор Марс, обычно такая колючая и сдержанная, нахмурилась, сжав руку стоящей рядом Сейлор Мун. — Если тёмная форма настолько сильна, как говорит легенда… — тихо произнесла она. — Мунлайт может пострадать. Очень сильно. — Я впервые вижу, чтобы Блоссом была так напугана, — выдохнула Сейлор Мун, и в её голосе не было привычной лёгкости. — Она… ведь справится? — спросила Сейлор Юпитер, и в её обычно твёрдом, уверенном голосе впервые послышались нотки сомнения и страха. Сейлор Плутон медленно, очень тяжело выдохнула. Её глаза, видевшие начало и конец многих миров, сейчас были прикованы к схватке на экране. — Она сильная, — ответила она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Очень сильная. Я чувствую это. Но даже самым сильным иногда нужна помощь. Даже тем, кто привык сражаться в одиночку. Её слова дрожали, хоть она и пыталась говорить ровно и спокойно. Кюа Блоссом встала рядом с ней, её маленькие кулачки сжались так, что побелели костяшки. — Мы не можем вмешаться… пока, — прошептала она, и в её голосе слышалась такая мука, что у Сейлор Мун сжалось сердце. — Мы должны верить в них. В Харуку и Юри. Но мы будем рядом. Мы не дадим им пропасть. Мы вытащим их, чего бы это ни стоило. На экране Тёмная Прикюа сделала первый, медленный, угрожающий шаг вперёд. Земля под её ногами покрылась глубокими, чёрными трещинами, из которых сочилась тьма. Кюа Мунлайт медленно подняла руки, и вокруг неё начала сгущаться ночь — не та, пугающая, а живая, родная, полная лунного света. Её сила росла с каждой секундой. Битва начиналась. И никто из стоящих в этой холодной комнате, глядя на экран, не знал, чем она закончится. Но все они знали одно: они будут ждать. И они будут верить. Продолжение следует…