Свет после предательства: путь Кюа Варфлайн

Мир стремительно погружался в песчаную тишину. Пустынные Дьяволы, лишённые управления, всё ещё рыскали по руинам когда-то живых кварталов, но их движения становились хаотичными, бессмысленными. Казалось, сама жизнь почти угасла под натиском бескрайней пустыни. Но в сердце каждого, кто помнил Прикюа, кто верил в свет, всё ещё тлела крошечная, но несгибаемая искра надежды. В это время, среди пепельного, призрачного света разрушенного Дворца, Кюа Мунлайн стояла на коленях рядом с отцом. Тёмная Прикюа была повержена — её тело, сотканное из тьмы, медленно таяло, становилось прозрачным, а дыхание, если это можно было так назвать, становилось всё слабее, готовое вот-вот прерваться навсегда. Но Мунлайн… она не плакала. В её взгляде, устремлённом на это умирающее создание, не было ненависти, не было торжества. Было что-то гораздо более тяжёлое, почти непосильное для человеческого сердца — принятие. Она просто смотрела, словно признавая, что вся та боль, которую чувствует сейчас это искажённое тьмой существо, каким-то непостижимым образом является и её собственной болью. Но тишина длилась недолго. Пошевелившись, собрав последние, отчаянные крупицы сил, тёмная Прикюа медленно, с трудом поднялась на ноги. Её взгляд, лишённый прежнего безумного блеска, был упрямым, почти отчаянным. Она снова приняла шаткую, едва держащуюся боевую стойку. — Я… всё ещё… — прошептала она, и голос её был тих, как шелест умирающих листьев. — Я буду сражаться… за отца… пока могу… Юри резко вскинула голову, в её глазах плескалась боль. — Хватит! — выкрикнула она, и в этом крике не было приказа, только мольба. — Ты уже не можешь! Ты ведь… ты исчезаешь! Остановись! — Я должна! — Тёмная Прикюа едва не сорвалась на крик, но сил на крик уже не осталось. — Даже если исчезну… даже если от меня ничего не останется… Я должна защитить его! Это всё, что у меня есть! И тогда Сабаку сделал шаг вперёд. Он больше не выглядел тем холодным, расчётливым учёным, каким его все знали. Не было в нём ни тени прежней надменности или жестокости. В его глазах, впервые открытых для всех, была только человеческая, живая, настоящая боль. Он медленно, словно боясь спугнуть, опустился перед тёмной Прикюа на колени… и осторожно, почти невесомо, обнял её. Обнял так, как обнимают хрупкую, драгоценную девочку, которой он когда-то, много лет назад, не успел подарить ни одного спокойного, счастливого дня. — Прекрати, — прошептал он, и голос его, впервые звучащий без маски, был полон такой муки, что у Юри разрывалось сердце. — Прекрати, доченька. Хватит. Ты не должна больше сражаться. Ни за кого. Мунлайн застыла, превратившись в статую. — Что?.. — выдохнула она, не веря своим ушам. Сабаку поднял на неё взгляд. И в этом взгляде, таком запоздалом, таком горьком, можно было прочесть всё без слов. Всю правду, которую он так долго скрывал. — Я создал её, — произнёс он с трудом, словно каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий. — Я создал её не как оружие, Юри. Не для того, чтобы она убивала. Я создал её… потому что хотел защитить. Хотел заменить то, что потерял. Заменить тебя, когда думал, что потерял навсегда. Он сглотнул, и по его щеке скатилась одинокая слеза. — Я хотел подарить ей ту любовь, которую не успел подарить тебе. Но я сделал всё неправильно. Я впустил в неё тьму, позволил ей стать тем, чем она стала. Прости меня. Она… она твоя младшая сестра, Юри. Тёмная Прикюа, замершая в его объятиях, чуть дрогнула. Словно эти простые слова — «доченька», «сестра» — были для неё одновременно и долгожданным спасением, и окончательным приговором. В её глазах, ещё недавно пустых, вдруг мелькнуло что-то человеческое. Что-то, похожее на понимание. Мунлайн покачнулась, будто земля ушла из-под ног. Мир поплыл перед глазами. — Сестра… — прошептала она, и это слово, такое простое и такое невозможное, обожгло губы. — У меня есть сестра… Но Сабаку вдруг сжал руки в кулаки. Его лицо исказилось — не яростью, а той особой, отчаянной решимостью, которая приходит только тогда, когда терять уже нечего. — Вы… должны закончить это, — сказал он, и голос его дрожал, но был твёрд. — Оба моих ребёнка… должны выбрать свой путь. Если ты не остановишь её, Юри… если она продолжит сражаться, её тьма уничтожит её саму. Она исчезнет мучительно, в агонии. Это единственный способ дать ей покой. Он не отдавал приказ. Он просто признавал неизбежность. Признавал свою вину и свою беспомощность. Тёмная Прикюа медленно подняла взгляд на Юри. В её глазах впервые не было ни тьмы, ни ненависти, ни злобы. Только человеческое, тихое, почти детское выражение. — Похоже… — прошептала она, и на её губах появилась тусклая, печальная, но удивительно светлая улыбка. — Это мой выбор, старшая сестра. Единственный правильный. Сражайся… чтобы я наконец была свободна. Чтобы эта боль закончилась. Юри не выдержала. Слёзы, которые она сдерживала так долго, хлынули из её глаз, обжигая щёки. — Нет… — выдохнула она, и это слово было полно такой отчаянной мольбы, что, казалось, сами стены содрогнулись. — Нет, прошу тебя… я только узнала… я не хочу терять тебя снова… Но тёмная Прикюа уже приняла решение. Она мягко, почти нежно, высвободилась из объятий отца и сама, добровольно, подняла руки, открываясь для удара. Без сопротивления, без страха, с той удивительной грацией, которая бывает только у тех, кто наконец обрёл покой. Мунлайн зажмурилась. Её свет, собравшийся в ладонях, не был яростью, не был гневом. Только мягкой, печальной, очищающей силой. Силой прощения. Когда сияние погасло, тёмная фигурка в её руках начала медленно, невесомо растворяться. Она превращалась в мириады искр — лёгких, прозрачных, похожих на лепестки первых весенних цветов. Она не кричала. Не винила. Не проклинала. Она просто смотрела на Юри своими вдруг ставшими такими родными, такими похожими глазами. И в этом взгляде было всё: прощание, благодарность и тихая, светлая грусть. — Спасибо, что… увидела меня, — прошептала она, и голос её таял вместе с ней. — Пусть… даже так… пусть в самом конце… я рада, что ты моя сестра… И она исчезла. Оставив после себя лишь горсть тёплого, золотистого света, который медленно оседал на ладони Юри. Сабаку остался стоять на коленях с пустыми, безвольно опущенными руками. В его взгляде, устремлённом туда, где только что была его младшая дочь, теперь не было тьмы. Только невыносимая, разрывающая сердце боль и бесконечная, всепоглощающая тоска. Юри стояла посреди разрушенного зала, дрожа всем телом, окружённая звенящей тишиной, которая давила сильнее, чем любая тьма этого мира. Она потеряла сестру. Потеряла в тот самый момент, когда узнала о её существовании. Но крошечная, тёплая искра света, оставшаяся от исчезнувшей тёмной Прикюа, мягко пульсировала на её ладони. Словно прощание. Словно прощение. Словно обещание, что даже в самой глубокой тьме может родиться свет. И именно этот свет, это тепло, эта последняя искра стали первым шагом к тому, что должно было произойти дальше. Когда сияние окончательно рассеялось, и тёмная Прикюа исчезла навсегда, в зале повисла мёртвая, абсолютная тишина. И именно в эту тишину, разрывая её, вплёлся отчётливый, ленивый, насмешливый звук. Хлопки. Один. Второй. Третий. Медленные, издевательские, полные ледяного превосходства. Дюна стоял в разрушенном проёме, возвышаясь над хаосом, словно наблюдал за изысканным спектаклем, поставленным специально для него одним-единственным зрителем. Его глаза, глубокие и пустые, как сама бескрайняя пустыня, блестели ледяным, торжествующим холодом. — Трогательно, — произнёс он, медленно, смакуя каждое слово, и снова лениво хлопнул в ладоши. Звук разнёсся по залу, как удар грома. — Очень трогательно. Семейная драма, слёзы, запоздалые признания… Всё так по-человечески. Так предсказуемо. Он наклонил голову, и в его улыбке не было ничего, кроме бездонного презрения. — Но знаете, что самое смешное во всём этом? — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Ваша борьба была бессмысленной с самого начала. Каждая ваша жертва, каждая слеза, каждый крик — всё зря. Он шагнул вперёд, и воздух вокруг него дрогнул, пошёл рябью, словно сама реальность содрогалась от его присутствия. — Когда исследования твоего отца, Юри Цукикаге, зашли в тупик, — продолжал Дюна, и его взгляд остановился на бледной, застывшей девушке, — когда его наука оказалась бессильна перед тайнами Древа Сердец… он обратился ко мне. Он хотел силы. Хотел знаний, которые были ему недоступны. А взамен… — Дюна усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Взамен он стал тем, кого вы так долго звали доктором Сабаку. Моей марионеткой. Моей игрушкой. Юри побледнела так, что, казалась, стала прозрачной. Кюа Блоссом сжала кулаки, в её глазах полыхала ярость. Даже Кюа Варфлайн, обычно непроницаемая, не смогла скрыть шока, отразившегося на её лице. — Он использовал мою энергию, и я позволил ему, — продолжал Дюна, смакуя каждое слово, каждую каплю боли, которую они причиняли. — Конечно, не бесплатно. Я получил доступ к его страхам, его самым тёмным амбициям… и, что самое ценное, к его целям. К его мечте — создать идеального воина. Ту, что сейчас лежит прахом у ваших ног. Три Прикюа — Блоссом, Варфлайн и Мунлайн — не сговариваясь, шагнули вперёд, закрывая собой отца Юри, который всё ещё стоял на коленях, сжимая в руках пустоту. Сабаку, увидев это, дёрнулся от боли, но всё равно, превозмогая себя, шагнул вперёд, пытаясь заслонить дочерей. Его тело, ещё недавно такое сильное, сейчас казалось надломленным, но в глазах горела та самая решимость, которую он так долго прятал. — Даже сейчас… — Дюна рассмеялся, и этот смех эхом разнёсся по залу. — Даже сейчас, зная всю правду, ты пытаешься их защитить, Сабаку? Как это трогательно. И как… абсолютно, непростительно бесполезно. Он лениво, почти небрежно, поднял руку. Одно короткое, плавное движение — и мощнейшая волна песка и жёсткого, ослепляющего света обрушилась на всех четверых, отбрасывая их назад, как пушинки. Прикюа едва удержались на ногах, врезавшись в колонны. Их формы дрогнули, замерцали — и, не выдержав чудовищного напора, рассыпались, как стекло. Блестящие, праздничные платья, в которые они превращались при потере сил, окутали их, но силы иссякли. Сабаку, не выдержав удара, упал на одно колено, схватившись за бок. Из уголка его рта потекла струйка крови. — Папа! — Юри, уже не Кюа Мунлайн, а просто обессиленная девушка в блестящем платье, бросилась к нему, но он, превозмогая невыносимую боль, властно остановил её жестом. — Не подходи, — прохрипел он. — Стой там. Дюна, наблюдая за этой сценой с явным удовольствием, развернул ладонь. В воздухе над ним начала собираться огромная, чудовищная волна пустынной энергии. Она была настолько плотной, что давила на плечи, на грудь, высасывая воздух, заставляя сердца биться быстрее в предчувствии неминуемой гибели. — Пора заканчивать этот затянувшийся спектакль, — объявил он, и голос его прозвучал как приговор. — Актёры устали, зрители заскучали. Занавес. Волна сорвалась с его ладони, готовая разом уничтожить всех. — НЕТ! — Сабаку, собрав последние, нечеловеческие силы, сорвался с места. Он вскочил и, не думая ни секунды, бросился вперёд, заслоняя собой Прикюа, закрывая их своим телом от неминуемой смерти. Энергия обрушилась на него всей своей чудовищной мощью. Ослепительная вспышка света взметнулась до самого потолка, на мгновение затмив всё вокруг. Когда сияние исчезло, и пыль начала оседать, Сабаку уже не стоял. Он лежал на холодном камне, и жизнь медленно, неумолимо уходила из его тела. Он успел только повернуть голову в сторону дочери, застывшей в ужасе. В его глазах, уже затухающих, не было боли. Было только одно — бесконечное, запоздалое сожаление. И больше ничего. Юри застыла. На одну страшную, бесконечную секунду мир вокруг неё перестал существовать. Не стало ни звуков, ни красок, ни боли — только пустота, разверзшаяся в груди. Только ветер, тянущий за собой сухой, безжизненный пепел. И тонкий, леденящий душу звук — как будто что-то очень важное, самое главное, треснуло внутри неё и разлетелось на тысячи осколков. — ДЮНА!!! — Её голос, сорванный, хриплый, полный такой нечеловеческой боли, что, казалось, сами стены содрогнулись, прорезал воздух. — Я… Я УНИЧТОЖУ ТЕБЯ! ЗА ВСЁ! Она рванулась вперёд, готовая броситься на врага с голыми руками, готовая разорвать его, не чувствуя ни боли, ни страха, ничего, кроме всепоглощающей, слепой ярости. Но прежде чем она сделала второй шаг, чья-то рука крепко, невероятно крепко, схватила её за запястье. — Хватит, — мягко, но с такой твёрдостью, от которой у Юри на мгновение перехватило дыхание, сказала Цубоми. — Отпусти! — Юри забилась, пытаясь вырваться. — Отпусти меня, Цубоми! Он должен заплатить! Он убил их! ОБОИХ! — Нет! — Цубоми не отпускала, вцепившись мёртвой хваткой. — Не отпущу! И ты не пойдёшь! — НЕНАВИЖУ! Я НЕНАВИЖУ ЕГО! — Ненависть не сделает тебя сильнее! — крикнула Цубоми, и в её голосе, обычно таком мягком, сейчас звенела сталь. — Она только разрушит тебя! Сожрёт изнутри, как та тьма, что была в твоей сестре! Юри замерла, тяжело дыша. — Послушай меня, — продолжила Цубоми, и её голос дрожал, но был предельно честным, каждое слово шло от самого сердца. — Мы — Прикюа. Мы сражаемся не ради мести. Мы сражаемся ради любви. Ради защиты тех, кто жив, кто рядом. Если ты пойдёшь по пути ненависти, если позволишь ей завладеть тобой… ты потеряешь себя. Ты станешь такой же, как она. И тогда его жертва, жертва твоего отца, будет напрасна. Юри задыхалась. Боль разрывала грудь, требуя выхода, требуя крови. Но слова Цубоми, такие простые и такие правильные, пробивались сквозь эту бурю. — Я… — выдохнула она. — Я больше не могу… Я не знаю, как… В этот момент в зал, тяжело дыша, вбежали Сейлор воины. Они видели всё. Абсолютно всё — от смерти тёмной Прикюа, которую они застали лишь мельком, до гибели Сабаку, закрывшего собой девушек. — Юри-сан! — Сейлор Мун, не раздумывая, протянула к ней руку, желая хоть как-то помочь, поддержать. Но их всех перебила Харука. Она медленно, очень медленно, подошла к Юри. В её взгляде, устремлённом на подругу, было что-то такое, чего Сейлор воины не видели в ней уже очень давно. Серьёзность, граничащая с болью, но и глубочайшее понимание. Харука осторожно, почти невесомо, положила ладони на плечи всё ещё дрожащей Юри. — Знаешь… — начала она тихо, и в этом тихом голосе было столько силы, что все вокруг замерли, прислушиваясь. — Когда-то, не так давно, мне тоже казалось, что месть — это единственный путь. Единственный способ заглушить боль. Когда я теряла тех, кто был мне дорог, когда меня предавали те, кого я считала семьёй… я хотела только одного. Чтобы тот, кто причинил мне боль, исчез. Чтобы он страдал так же, как я. Юри подняла на неё глаза, полные хаоса и отчаяния. — Но потом, — продолжила Харука, и её голос стал ещё мягче, — я встретила вас. Вы вы, кто стал моей настоящей семьёй. И я поняла одну простую вещь: мы сражаемся не ради боли. Не ради мести. Мы сражаемся ради тех, кто жив. Ради тех, кого можем защитить сейчас. Здесь. В эту секунду. Она сжала плечи Юри чуть крепче. — Не ради прошлого, которое не изменить. Не ради мёртвых, которых не вернуть. А ради будущего. Ради тех, кто ещё может быть счастлив. Сейлор воины, стоявшие поодаль, переглянулись. Они впервые слышали от Харуки такие слова. В них не было ни привычной колкости, ни отстранённости. Только чистая, выстраданная правда. — Ты сильная, Юри, — произнесла Харука, глядя ей прямо в глаза. — Сильнее, чем думаешь. Но настоящая сила не в ненависти. Не в желании уничтожить. Настоящая сила — в том, что ты любишь. И в том, что хочешь защитить. Несмотря ни на что. Цубоми, всё ещё державшая Юри за руку, мягко кивнула. Она протянула вперёд свободную ладонь. На ней лежало её собственное Семя Сердца. Но не целое — только половина, сияющая мягким, тёплым, удивительно нежным розовым светом. — Это твоё, — просто сказала Цубоми. — Твоя вторая половина. Та, что ты потеряла, когда разбилось твоё сердце. Твой настоящий свет. Он всегда был у меня. Я хранила его для тебя. Юри смотрела на лепестковый символ, не в силах поверить. А потом, вся дрожа, осторожно, словно боясь обжечься, коснулась его кончиками пальцев. Семя вспыхнуло. Ярко, чисто, ослепительно — и, невесомой бабочкой, вернулось в её грудь, на то самое место, где так долго зияла пустота. Словно нашло свой потерянный дом. Юри выдохнула. Этот выдох был не просто выдохом — это было освобождение. Вся боль, вся ярость, всё отчаяние, что копились в ней годами, вдруг перестали разрывать её изнутри. Они остались, но теперь были частью её, а не врагом, с которым нужно бороться. Слёзы хлынули по её щекам. Но это были не те слёзы — горькие, безнадёжные. Это были тихие, очищающие, освобождающие слёзы. Слёзы прощания и принятия. Харука улыбнулась ей. Улыбнулась так тепло, так по-настоящему, что даже Сейлор воины, наблюдавшие за этим со стороны, на мгновение оторопели. Они никогда не видели Харуку такой. — Видишь? — сказала она. — Ты снова ты. Целая. Настоящая. Юри, всё ещё всхлипывая, но уже с удивительно светлым лицом, сжала её руку. Впервые не отталкивая, не боясь, не защищаясь. А просто принимая эту поддержку. — Спасибо, — прошептала она одними губами. А Дюна, наблюдавший за этой сценой со стороны, за этой хрупкой, но такой тёплой победой света над отчаянием, только прищурил свои пустые, как сама пустыня, глаза. В них не было ни капли уважения, ни капли страха — только ледяное, холодное любопытство хищника, изучающего добычу перед решающим прыжком. — Интересно… — протянул он, и голос его прозвучал как шелест песка по мёртвой земле. — Любовь, говорите? Вера, надежда, прощение? — Он медленно поднял руку, и за его спиной песок начал сгущаться, сворачиваясь в чудовищные, пульсирующие вихри. — Что ж, посмотрим, скольких из вас она спасёт, когда пустыня поглотит всё. Когда не останется ничего, кроме песка и тишины. *** Когда Семя Сердца, наконец, стало единым, воссоединившись в груди Юри, вокруг неё вспыхнул мягкий, удивительно спокойный серебристый свет. Он не ослеплял, не давил — он просто был. Ровный, тёплый, словно дыхание, наконец-то нашедшее свой потерянный ритм после долгих лет удушья. Боль, разрывавшая её всё это время, наконец растворилась, и в груди осталась только тихая, глубокая, несгибаемая решимость. Цубоми улыбнулась — той своей особенной, доброй, тёплой улыбкой, от которой, казалось, сам воздух вокруг становился светлее. Улыбкой, будто у самой старшей сестры, которой стало легче от того, что сердце наконец обрело покой. — Теперь ты снова ты, Юри, — сказала она просто, но в этой простоте было столько силы, что у стоявших рядом перехватило дыхание. Харука медленно отпустила её руку, но осталась стоять рядом, плечом к плечу, будто готовая поддержать в любую секунду, даже не касаясь. Остальные Сейлор воины, наблюдавшие за этим со стороны, переглянулись. То, как изменилась Харука, было очевидно даже без слов. В ней больше не было той ледяной отчуждённости, той брони, что защищала её от мира. Была только спокойная, уверенная сила. В этот самый момент воздух в зале дрогнул. Дрогнул так, будто сама древняя пирамида, стоявшая здесь тысячелетия, задержала дыхание перед чем-то неизбежным. Дюна, до этого наблюдавший с ленивым интересом, нахмурился и поднял взгляд. — Значит, вы снова решили встать против меня? — Его голос, низкий и гулкий, отозвался тяжёлым эхом под сводами. — После всего, что вы видели? После всего, что потеряли? Юри медленно, но твёрдо выпрямилась. В её глазах больше не было той болезненной пустоты. Был только свет. — Да, — ответила она, и голос её, хоть и тихий, прозвучал с невероятной силой. — Но теперь — не из ненависти. Не из желания отомстить. А потому что это правильно. Потому что мы должны защитить тех, кто ещё жив. Цубоми и Харука, не сговариваясь, шагнули вперёд и встали по обе стороны от неё. Три девушки, три воина, три сердца, бьющихся в унисон. Яркий, тёплый ветерок пробежал по разрушенному залу, и в следующую секунду они подняли руки к небу. — Прикюа! Откройся моё сердце! — их голоса слились в единый, мощный аккорд. — Цветок, пробившийся сквозь землю! — воскликнула Цубоми, и розовое сияние окутало её. — Кюа Блоссом! — Цветок, колыхающийся под дуновением ветра! — голос Харуки зазвенел, как натянутая струна. — Кюа Варфлайн! — Цветок, сверкающий в Лунном свете! — произнесла Юри, и серебристо-фиолетовое сияние озарило всё вокруг. — Кюа Мунлайт! Ослепительные вспышки цвета заполнили пространство, и троица вновь предстала в своих сияющих, прекрасных формах. Их плащи и юбки, сотканные из чистого света, трепетали от мощной, пульсирующей энергии. Дюна прищурился, уже собираясь высвободить сокрушительный удар, но прежде чем его сила сорвалась с руки, зал озарили две новые, не менее яркие вспышки. — Точно вовремя! — раздался звонкий, торжествующий голос, разрезающий напряжённую тишину. — Мы бы никогда не оставили вас одних! — второй голос, такой же решительный, дополнил первый. В зал, словно две кометы, ворвались Кюа Саншайн и Кюа Марин. Песочные демоны, всё ещё роившиеся у входа в пирамиду, исчезли в одно мгновение, сметённые вихрем их появления — словно яркий солнечный луч прорезал и разогнал вековую пыль. Кюа Марин, тяжело дыша, но с дерзкой улыбкой на лице, сжала ладонь в кулак. — Ну что, устроим этому Королю Пустыни настоящий шторм? — выкрикнула она. — Такой, чтобы песка на зубах на всю оставшуюся жизнь хватило! Кюа Саншайн, чуть более спокойная, но с не менее решительным взглядом, кивнула. — Начнём! — сказала она, и в её голосе звенела сталь. Они подняли руки, и над ними, прямо в воздухе, распустились два огромных, величественных цветка — один, сияющий ослепительным золотом, и второй, переливающийся чистейшей голубизной. — Флоральная сила Фортиссимо! — выкрикнули они в унисон. Два потока энергии, золотой и голубой, слились в единый вихрь чистого, ослепительного света и обрушились на Дюну с такой силой, что, казалось, сам воздух вокруг него закипел. Его отбросило назад, протащило по каменному полу, но он, взвыв от ярости, удержался на ногах. — Не думайте, что этого хватит! — прорычал он, и в его голосе впервые послышались нотки не просто раздражения, а настоящей злости. Он начал формировать в руках новый, ещё более мощный разряд пустынной энергии. Но трио впереди уже было готово. Кюа Блоссом, Кюа Варфлайн и Кюа Мунлайт, чувствуя ритм друг друга, словно единый организм, шагнули вперёд. — Если они могут — мы тоже! — крикнула Блоссом. Три призмы света — розовый, тёмно-синий и серебристо-фиолетовый — взлетели вверх, переплетаясь в сложном, прекрасном танце. — Двойная цветочная сила Фортиссимо! — их голоса слились в один. Пятый, ещё более мощный вихрь соединённых сил ударил в Дюну одновременно с атакой Саншайн и Марин. Столкновение было такой мощи, что потолок огромного зала задрожал, с него посыпалась каменная крошка. Над пирамидой пронёсся низкий, гулкий звук, будто сам мир, сама планета отозвалась на их решимость, на их веру. Дюна пошатнулся. Впервые за всё это время он выглядел не просто удивлённым — он выглядел потрясённым. — Этого… — прохрипел он, пытаясь удержать равновесие. — Этого не может быть… Но последняя, самая главная нота уже поднялась в воздух. Все пять Прикюа — Блоссом, Марин, Саншайн, Варфлайн и Мунлайт — вытянули руки вперёд, и их сердца забились в унисон. — Оркестр Сердец! — произнесли они, и это слово прозвучало не как крик, а как утверждение. Из их ладоней поднялась огромная, невероятная волна света. Она была лёгкой, почти невесомой, но в то же время несла в себе такую силу, перед которой невозможно было устоять. Словно сама любовь, сама надежда, сама жизнь обрели форму и цвет. Волна накрыла Дюну полностью, разрывая тьму, клубившуюся вокруг него, как рассвет разгоняет ночной туман. Она проникала в каждую клеточку его существа, вытесняя пустоту, заполняя её тем, чего у него никогда не было — светом. Сейлор воины, стоявшие в стороне, наблюдали за этим, затаив дыхание. Они были поражены до глубины души. Сейлор Венера первой нарушила молчание, прошептав: — Я… я даже не думала, что сила Прикюа может быть настолько… настолько огромной. Это не просто магия. Это что-то совсем иное. Сейлор Сатурн медленно, словно пытаясь осмыслить увиденное, кивнула. В её глазах, видевших начало и конец многих миров, сейчас было что-то новое — уважение. — Это не просто сила, — произнесла она задумчиво. — Это… красота. Чистая, абсолютная, сияющая красота. Та, что рождается только из самого сердца. Сейлор Нептун, глядя на волну света, накрывающую врага, тихо добавила: — И искренность. Это чувствуется даже отсюда, даже не касаясь. В этой силе нет ни капли фальши. Только правда. Только любовь. Сейлор воины смотрели на Прикюа — на этих обычных, казалось бы, девушек, которые сейчас творили невозможное, — как на легенду, ожившую прямо перед их глазами. И только теперь, в этот самый момент, они по-настоящему, глубоко поняли то, что раньше ускользало от их понимания. Эти девочки — не просто союзники. Не просто временные попутчики в этой битве. Они — свет. Настоящий, живой, пульсирующий свет, который способен менять мир. Который уже меняет его прямо сейчас. Продолжение следует…