The Pacific

Can I steal a little love? Cool me, honey, I'm on fire To steal your love is my desire

***

Вот что странно: разве был кто-нибудь во всем батальоне , кто был бы так сильно обсуждаем как..  Ладно. Были. Были ребята контрабандисты, известные даже среди майоров-лейтенантов, были судачники и пустомели, знающие кто и где что сделал. Были действительно хорошие рядовые, знаменитые своей отличной работой и большим вкладом в военную жизнь. Но , как понял Маккартни - никто из солдат не был таким назойливым как Грипвид.  Ничего примечательного на первый взгляд: не шибко высокий, неаккуратный, вечно вымазанный в песке, пахнущий потом , сигаретами и пылью. Тот еще балабол , до ужаса заносчивый и наглый , по-крайней мере, как это показалось ему со стороны. Каждый раз, когда Пол проходил мимо и мельком осматривал эту кудрявую голову , в его глазах сразу же отражался блеск очков и хитрая ухмылка. Не ясно, с какого момента он начал замечать его взгляд на себе. А потом произошло то, что стало отправной точкой их странных , интригующе регулярных гляделок.

***

Дверь казармы тихо приоткрылась, и в нее зашла высокая и статная фигура. Пол медленно стянул с себя фуражку и бросил ее на стул. За последнюю неделю он действительно утомился. День выдался выматывающий. Бомбежка, смена позиций, похороны троих ребят из соседнего взвода. К вечеру в майорской палатке повисла тягучая, до ужаса мерзкая тишина, сводившая с ума.  Все навалилось так резко, даже не ясно когда закончится перераспределение боеприпасов в задних корпусах и палатках.  За фуражкой полетел пропахший пустынным жаром форменный пиджак, неаккуратно лег где-то на обивке. Майор недовольно покосился в его сторону — как неудобно, что неодушевленные предметы не владеют элементарными правилами боевой выправки — и, потерев переносицу, всё-таки наклонился за куском ткани. Ему была свойственна аккуратность и порядочность, особенно в вопросах повседневной гигиены. Хотя, это, скорее, было простым человеческим желанием иметь контроль даже в таких рутинных сферах жизни — чтобы все было по полочкам и ящичкам. Он такой с детства, заносчивый и чуть нахальный, но сам предпочитал называть это педантичностью. Майор расправляет пиджак, отмахивается от клуба пыли и осторожно складывает его в ровную гармошку перед тем, как приложить вещь на спинку своего трона. Достает из кармана брюк и закуривает сигарету. Присаживается на свое почетное место командующего следом. Конечно, не заметить некоторую суматоху за собственным рабочим местом было трудно. Пол пялится вдоль деревянной поверхности и жует сигарету — что-то он не припомнит, как отправлял какого-нибудь болвана принести ручку из своего кабинета. «Только если…», — проносится в подсознании.  Ловким движением он дёргает нижний ящик тумбы и хмурит тонкие брови: бардак. Бумаги лежат криво и расторопно, все перерыто какими-то наглыми ручонками. Грязными и наглыми. Первое, что селится в мозгу — ярость и желание отстрелить кому-нибудь яйца. Конечно, он не будет этого делать, наверное, но стойкое желание, увы, появилось. В конце концов, матушка учила искать доказательства виновности и только после предъявлять негодяям обвинения. Именно поэтому Майор дёргает ящик повыше и чувствует, как кровь приливает к голове, а на лбу выскакивает вена.  Буквально неделю назад от него потребовали некоторую ценную бюрократию на потеху верхушке, чтобы новоприбывшего командира могли оформить на новом месте со всеми почестями. Война, иногда важные бумажки теряются, ничего не поделать. Для этих целей нужен был документ и небольшая стандартная фотография, коих Маккартни заказал целую стопку — собственное лицо в формате шесть-на-девять, монохромная печать. Такое часто идёт в расход. Самому Полу данный снимок нравился, скажем так, процентов на девяносто из девяносто одного — попытка была одна, взгляд получился уставшим.  Один вечер он потратил на сортировку почты и вырезание прямоугольника со своим лицом, а по окончанию положил его на самый верх стопки, чтобы всегда знать, куда тянуться рукой. Сейчас же, в данный конкретный момент, он обнаруживает, что снимка и след простыл. Фотокарточек было двадцать семь, девять на одном листе, одну он вырезал для собственных нужд. Одна пропала. Исчезла.

***

Майор Маккартни стоял поодаль, втягивая табачный дым. Солнце сегодня палило пуще прежнего, отчего редкие капли пота стекали по затылку.  Он был обязан стоять тут, пускай потом и отошёл в тень, ибо одну кучку цыплят-солдафонов поставили на разбор оружия во дворе, а это значило, что командующий должен, вынужден был наблюдать за всем процессом. Нередко случалось, и Пол уяснил это за время пребывания здесь, что юные военнослужащие порой устраивали настоящий цирк даже из подобного рода занятия. Спорили, кто соберёт оружие последним, а спорили они на дурацкие поручения или пакости, что после выливалось в пищевое отравление отряда или отдельные травмы органов зрения. Как дети, ей-богу. Майор стоит и нерасторопно вертит сигарету губами.  Лучше всего, на удивление, с заданием справлялся резервист по фамилии Харрисон. Тихо и последовательно. Чётко. Он вообще во многом был самый настоящий молодец: и в разборе оружия действовал качественно и быстро, и на стрельбище показывал себя просто отлично — попадал четко в цель, во лбы деревянных манекенов-нацистов. Жаль только, что, дойди дело до реальных боевых действий, он не показывал себя столь успешно. Более того, среди солдатов слушком ходили сплетни, мол, Харрисон всегда стреляет только в небо, сидя в окопе. Просто напросто дополняет общую мелодию войны своими безопасными выбухами. Они даже почётно вывели на его каске красное число "нуль", рядом с пацификом, якобы, итоговое количество убитых врагов. Что же, у каждого человека должен быть какой-нибудь удручающий изъян. До ушей доносились громкие разговоры и несдержанный смех. К слову, основной массив болтовни летел не со двора — вторая группа была поставлена на стирку собственной формы, потому что болваны устроили "суповой обстрел" в кафетерии утром. Неудивительно, что конкретно эта кучка издавала наибольшее количество гула, ведь в нее почётно входил печально известный рядовой Грипвид. Устроил весь этот продуктовый балаган именно он и только он, в этом не стоило сомневаться.  Майор повернул голову в сторону шума.  Он, между прочим, все ещё выискивал подозреваемых в грабеже собственного кабинета и не забывал об этом ни на секунду. Самым главным и первым подозреваемым был, конечно, тоже Грипвид. Не многие солдаты успели отличиться стоеросовой тупостью и наглостью, но Грипвид ещё как успел, и сделал это чуть ли не самым первым номером. И, кстати, продолжал закрепляться в этом статусе все официальнее с каждым днём. Сейчас же, он даже не утруждал себя стиркой. Облокотился о кирпичную стену в одной нательной майке и лениво вертел во рту леденец. Его, видимо, не смущало пятно супа на куртке, ведь он ее почти не носил — бегал так, собирал пыль на голые предплечья, усыпанные веснушками. Не смущал так же тот факт, что это он был виноват в наказании своих сослуживцев. Его вообще мало что смущало. Майор слегка прищурился, опустив ресницы. Взглядом пробежался по торчащим волосам, блеску южного солнца в линзах очков. Он, конечно, не ощутил и не понял, как почувствовал некий интерес к мыслям в голове рядового. К ходу его несобранной и битой логики.  Зачем он проник в кабинет командира? На кой черт ему нужна фотография? Этот наглый щенок.  Наверное, со стороны, Маккартни скорее пялился, чем опрометчиво проверял, чем занят солдат. Возможно, именно поэтому Грипвид поежился и шустро поднял взгляд своих глаз в сторону пункта слежки.  Майор, конечно, тут же его поймал.  Его выражения менялись быстро: сначала было простое, безобидное и обыденное, потом — более сосредоточенное. Брови чуть сползли вниз, язык перестал ворочить сладость туда-сюда и веки настороженно опустились. Он реагировал так, будто был приятно удивлен подобному неожиданному вниманию. Ему льстило.  И они стояли так какое-то время. Командующий и его подчинённый. Командующий, который подозревает или высматривает провинность, и подчинённый, который не слишком-то и казался загнанным в угол зверьком, скорее наоборот.  Своеобразная охота. Игра.  Майор даже не старался, просто дарил свой самый обыкновенно-осуждающий взор. Тот взор, что спокойно говорил:  «Поверь, ты здесь как на ладони, парень». Грипвид, в свою очередь, точно пытался что-то высмотреть или разузнать и не боялся угрозы ни на дюйм. Наоборот, в его темных, карих глазах сверкал нездоровый интерес этой ситуацией. Ясно, как ему хотелось заглянуть поглубже в педантичное сознание верхушки, найти, нащупать что-то такое, что можно бессовестно стащить и разнести по всей казарме.  Прошло какое-то количество минут, проведенных за зрительной перепалкой. Никто, конечно, не собирался уступать другому. Но вот, в глазах солдата что-то вспыхнуло и он довольно улыбнулся. Улыбнулся, а потом ребячески помахал своей грязной ладонью. Грязной и наглой.  Обычный человек подумал бы, что рядовой всё-таки смог выудить из окраин разума какой-то секрет, вынести наружу некую важную часть, потому и ликовал, но Майор не был совсем-уж обычным, простым дураком. Играется. Просто пытается дразнить. Что-то в его поведении уже становилось вполне закономерным. Хватает же духу лезть в пасть льва, проверять животное на голод.  Майор не шевелит ни единым мускулом на своем лице, просто отворачивается в другую сторону и продолжает ощущать на себе чужой взгляд.  Да, Грипвид явно был главным подозреваемым не просто так. Стоило продолжить слежку. Найти доказательства и схватить с поличным.

***

Пол размеренно шёл, стараясь ступать бесшумно, хотя пыльные половицы скрипели под берцами предательски громко. В кармане лежала пачка «Камел» — конечно, не то, что привыкли видеть у молодых солдат рабочего класса. Чем выше звание - тем дороже сигареты. Хотя, иногда им завозили огромные сигары, размером с патрон на «Ли Энфильд», — ими барыжили те, у кого репутация была выше среднего, а язык лучше подвешен, меняя их на более пригодные и интересные в быту вещицы. Хотя, что может быть более важным чем сигарета для молодого , обреченного на смерть солдата? С того дня Пол Маккартни, сам того не желая, превратился в тень. Впрочем, он предпочитал думать об этой откровенной слежке с его стороны как о тактическом наблюдении. Он засекал время появления Грипвида на утреннем построении. Отмечал про себя, с кем тот общается или обедает (обычно с такими же разгильдяями, которые смеялись слишком громко и жевали с открытыми ртами, громко и мерзко чавкая на всю тошниловку). Знал, что рядовой курит «вудбайн» без фильтра, прячет пачку в левый карман и никогда не носит форму как нужно: рукава гимнастерки вечно спущены и завязаны на поясе. Открывался вид на веснушчатые предплечья. Сейчас, его ноги остановились и он случайно оказался в курилке за казармой. Раннее утро, никого, только горький застоявшийся запах табака и влажный песок под ногами. Пол прислонился к стене, закурил, позволив себе редкую минуту слабости — он медленно запрокинул голову и прикрыл глаза, отбрасывая тень от длинных ресниц на щеки, отсвечивающие в утреннем пылком солнце. Он даже не думал о чем-то - вовсе нет. На самом деле было так хорошо не думать ни о чем, особенно когда думать от тебя требуют на постоянной основе восемь дней в неделю. Сейчас он просто ощутил сладкое, растекающееся по его груди, словно карамель, мгновение отдыха. Наверное, больше от самого себя, чем от других. — Оттягиваетесь, сэр?, — раздалось совсем рядом. Пол чуть не подавился дымом, но сумел вовремя сориентироваться. Рядовой с больно знакомой кудрявой головой стоял в двух шагах, засунув руки в карманы. Очки сидели криво, и солнце зажигало в линзах два маленьких пожара. Он улыбался своей вечной ухмылкой — хитрой, чуть пьяной, будто знал про всех что-то такое, что другие даже не подозревали. — Вы не представились, — холодно ответил майор, делая глубокую затяжку. — Впрочем, такие как вы, конечно, не следуют правилам воинской вежливости?,— он бросил в сторону Грипвида быстрый и грозный взгляд, после чего спрятал его где-то в прогнивших досках под своими ногами.  «Не видать мне отдыха» — подумал Пол с легким разочарованием, и мысль эта отскочила в его голове слишком слезливо, что заставило слегка сморщить нос от собственной жалости. — Я прошу прощения, — Грипвид картинно приложил ладонь к груди и кивнул, — Доброе утро. — К делу, — отрезал Маккартни, чувствуя,  как теплеют уши. Проклятая пустыня, проклятое солнце. — Вы что-то хотели? — Я здесь ровно за тем же, зачем и вы, — Грипвид пожал плечами и опустил голову, запуская руки в карманы. Наверное, в поисках сигареты, и Пол непроизвольно вжался в стену, на которую облокачивался, думая о том , стоит ли ему протянуть одну из своих. Но не успел, ибо Джон уже достал пачку и с легкой улыбкой повернулся в сторону Майора,— Жарковато, не так ли?  Он взял в рот сигарету и стал перебирать ее зубами, пока доставал из коробка спичку и шаркал ее по чиркалу. Маккартни наблюдал за этим с ноткой дискомфорта и подозрения. Хотелось взять нахала за грудки и сказать: «Ты, недоносок, главный подозреваемый в незаконном проникновении в мой кабинет, в хищении моих личных вещей. И имеешь наглость стоять здесь, курить свои, наверняка также нагло украденные сигареты? Спрашивать меня о погоде?» Но вместо этого он лишь сжал губы, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, смешанное с каким-то странным, почти болезненным любопытством. Этот юнец, с его вызывающей позой и безмятежным выражением лица, казался воплощением всего того, что Маккартни презирал: дерзости, пренебрежения к правилам, и, что самое неприятное, какой-то необъяснимой уверенности в собственной безнаказанности. Каждое его действие, каждый выдох дыма казались ему личным оскорблением, плевком в лицо его авторитету, его тщательно выстроенному миру порядка и контроля.  Он пытался сосредоточиться на том, что действительно имело значение: на уликах, на логике. Но образ Джона, стоящего так спокойно, словно он был хозяином положения, не выходил из головы (особенно сейчас, когда тот стоял в трех шагах справа), подпитывая его подозрения , заставляя искать в его глазах хоть малейший признак вины. — Да,— все-таки выдавил Пол, стараясь не отводить взгляд. Грипвид на секунду замер. Может быть, задумался? Пол не знал. — Жарковато, — повторил Грипвид тише, словно пробуя слово на вкус. — А вы кого-то ждете?  Он даже не скрывал собственной фамильярности. Ну, или, в его случае - откровенной дерзости. Он, кажется, совсем не понимал, кто перед ним стоит. Пол почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Это было нелепо. Он — майор, не дружок с соседней казармы. Перед ним — сопляк в криво сидящих очках и спущенными рукавами. Но в тоне Грипвида не было ни капли почтения, положенного по уставу. Только насмешка, прикрытая ленивой вежливостью. И это злило сильнее всего. Злило, и заставляло сердце биться быстрее. От гнева, конечно. — Я не жду, рядовой. Я отдыхаю, — Пол сделал особый упор на последнем слове и демонстративно стряхнул пепел с дорогого «Камела». — И вам советую занять себя чем-нибудь полезным до построения. Вам, например, не помешало бы привести форму в порядок. Он намеренно скользнул взглядом по завязанным узлом рукавам на поясе Грипвида, по его голым предплечьям, покрытым россыпью бледных веснушек. — Это приказ? — Джон перекатил сигарету из одного угла рта в другой и склонил голову набок. — Или , может, дружеский совет? Пол усмехнулся, выпустив тонкую струйку дыма. — Имейте совесть. Мы с вами не приятели в детском лагере, — голос Пола прозвучал сухо, — Порядок в одежде - это порядок в голове и мыслях. А вам, как я вижу, есть над чем подумать, прежде чем вы встанете в строй. Я наблюдаю за вами, и меня беспокоит ваше отношение к вашим же обязанностям. Вы разве сами не видите?  — Ага, — легко согласился Джон. Он улыбнулся и повернулся лицом к Маккартни, Запах табака «Вудбайн» — дешевый, резкий, с какой-то травяной горчинкой — смешался с ароматом пота и нагретой солнцем хлопковой ткани. — Паршиво вижу, дело в близорукости, наверное. Но раз вы наблюдаете, беспокоитесь. Я возьму себя в руки,— Джон машинально подергал туда-сюда сжатой в кулачок рукой, отчего Пол скривил лицо и слегка смутился. Сердце пропустило легкий , но ощутимый удар. Он сжал сигарету так сильно, что тонкая бумага смялась и маленькая горстка пепла посыпалась на испачканные песком доски. Грипвид просто выводит его из себя, и делает это на зло. Это была не паранойя. Он знал , ну или догадывался, что Пол подозревал его. Это он украл его нож, украл его фотографии, и потешался над ним. Притворялся, будто он ничего не понимает.  Даже за это время Пол смог отметить, что Грипвид, в самом деле, не был идиотом, но зачем-то строил из себя такового. Пол чувствовал, что за этой показной глупостью скрывается острый ум, способный просчитывать ходы наперед, анализировать ситуации с неожиданной глубиной. Это было похоже на игру, где Грипвид сознательно выбирал роль наивного дурачка, чтобы получить какое-то преимущество, чтобы заставить других недооценивать его, чтобы, возможно, в нужный момент нанести удар из тени. Пол не знал лишь какова истинная цель этой игры, но он был уверен, что за каждым его словом, за каждым жестом стоит расчет. Но зачем ему проклятые фотографии? Это не совпадение. — М-да, шутите вы умело, — прохрипел Пол, прочищая горло. — Чего не скажешь об умении работать, — замечание вышло резким , но в собственном голосе не было привычной стали, и заметив это, Маккартни нахмурился, — Шли бы вы в казарму, не нужно думать что вы умнее других. Джон ухмыльнулся, и от этой ухмылки у Пола в груди что-то сжалось. Гнев и смущение схлестнулись, как два встречных удара. — Прошу прощения. Вы правы, никакого превосходства ума тут нет, — Грипвид наигранно свел брови к переносице, — Похоже, я просто увлёкся ролью всезнайки. Он намеренно повторил интонацию Пола, передразнивая его манеру речи. А потом сделал несколько шагов — теперь они стояли совсем близко, носок к носку ботинка. Пол был выше , но ему пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть на Джона свысока, не теряя статуса. В линзах очков отражалось восходящее солнце и его собственное лицо — бледное, с приоткрытыми от неожиданности губами. — Только я, в отличие от вас, не считаю эту роль своей работой. Он резко отступил, вытащил изо рта окурок и затушил его. Запахло паленым деревом. «Всего доброго» — бросил Грипвид через плечо, уже направляясь обратно к выходу из-за казармы. И он исчез за углом, оставив Пола одного в липком поту и полной, унизительной растерянности. В курилке снова стало тихо. Только горький запах чужого дешевого табака всё еще висел в воздухе, и Пол с ужасом понял, что он не только злится, он смущен, а это злило его куда больше. Он был в ярости. Насколько близко стоял к нему этот придурок. Ему льстила эта игра, в которую они играли с момента пропажи гребанной фотографии. Он поднес тлеющую сигарету к губам, глубоко затянулся, но дым показался безвкусным. «Проклятая пустыня», — снова подумал Пол. *** Кинематографическая служба "АKS" крепко взялась за поднятие духа подчинённых солдат в период кровопролитной войны, когда это было так необходимо. Возили что угодно и кого угодно, порой, уже другие компании, устраивали даже живые выступления, к примеру, чудесной Веры Линн. Северная Африка это далеко и тяжело, а ещё ужасно пыльно, но, пока британские войска находились здесь, им тоже следовало разгружать свои напряжённые нервишки просмотром забавных и глупых комедий. Что уж там, сам Майор благодарил небеса за столь редкий шанс расслабления мышц и мозгов за новой кинолентой. Сигареты это, конечно, тоже весело, но всякая рутина давит на мозги и начинает делать это достаточно скоропостижно, если вокруг бегает стадо необразованных быков.  Весь день они ожидали приезда новенького грузовика "Bedford", до самой крыши набитого колесами пленки и необходимым киношным оборудованием. Маккартни расхаживал по песку, потея под палящим солнцем, проверяя все необходимые бумаги и сверяясь со своими изысканными наручными часами. Конечно же, они, эта контора киношников, опаздывали. Винить их было трудно, все понимают особенности местных ландшафтов и погодные условия, да и пунктуальностью их армия славилась лишь от части. Любые их просчеты можно было простить за развлекательную программу, которую они обещали предоставить.  Когда тачка остановилась у части, показались летящие в небеса каски и послышались радостные возгласы рядовых, которые, как обычно, нагло подсматривали за делами верхушки и портили себе приятный сюрприз. Что тут скажешь? Слухи разлетелись куда быстрее, чем кто-либо мог подумать. Этим вечером, уставших от безделья солдат ожидали новые комедии и патриотические романы, кто тут не обрадуется? Майор отчеканил приветствие и свистнул, подзывая к себе парочку дымящих болтунов — нужно было устанавливать полевой кинотеатр. Вечером стояла духота. Над бескрайними песчаными пейзажами возвышался зеленый шатер, выставленный у бочины грузовика с прикрепленной белой простыней. Внутри расставили стулья, какие нашли, коробки, ящики, табуреты. Когда стемнело, к шатру началось паломничество солдат, они залезали внутрь и рассаживались везде, где только можно было, толкались, галдели. Одно неплохое место на достаточно комфортном стуле Маккартни, конечно же, забил, под предлогом своей безоговорочной важной должности.  Сейчас же, господин Майор стоял снаружи, наслаждаясь свежим воздухом, который вот-вот заменит спертость чужого дыхания. Прокуренное и потное амбрэ.  Изнутри уже слышались возбужденные вскрики и шепот, ёрзанье на неудобных сиденьях и разговоры боевых товарищей, сопровождаемые весёлым смехом. Палатка кипела изнутри, стены чуть дрожали, а лёгкий свет пробивался почти с трудом. Солдаты, точно маленькие дети, так и мечтали увидеть новый мультик, обсуждали, какая актриса сегодня в меню. Майор ценил кинематограф, но на фронте тяжело было найти время для чего-нибудь более культурного, чем наблюдение за чисткой картошки. Построения можно было назвать тем ещё кинцом, но, в таком случае, достаточно паршивым. Сюда приезжали некоторые новинки, чаще всего ориентированные на патриотическое пробуждение или любовь солдат к прекрасным белокурым красоткам, что не совсем попадало в личный список почитания Маккартни. Наверное, он был бы рад посмотреть какую-нибудь классическую трагикомедию или лёгкое документально кино о степях Шотландии, но, увы, тогда в части поднялся бы бунт. Солнце закатилось достаточно далеко, чтобы землю окутала темнота. Наверное, это значило, что пора протискиваться внутрь, искать почетное место и командовать, чтобы задували лампы и запускали духовное просвещение всей роты. Ещё раз сверившись со временем, Майор потушил сигарету и выдохнул. Развернулся, отнял тканевую импровизированную дверцу-завесу и поморщился от ударившей в нос мерзкой какофонии запахов, больше напоминающих курятник или скотобойню. Что же, это его судьба на ближайшие несколько часов. На входе тоже толпились солдаты, но они быстренько разошлись в стороны когда почувствовали, что сзади исчезла опора. Кто-то робко поздоровался, кто-то чуть более уверенно, но, в основном, все возрадовались приближению заветного часа красивых киноактрис.  Маккартни прошел дальше, достаточно дерзко пиная посторонних на своем пути. Потребовалось пару минут поисков, чтобы наконец обнаружить забронированное место.  Но, увы, определенный фактор тут же омрачил весь будущий кинопросмотр.  Вселенная, ты, наверное, издеваешься? Если нет, то твои методы и средства крайне спорны, в любом случае. Ведь рядышком, на соседнем неплохом и вполне комфортном стуле, уже восседал никто иной, как врун и вор (предположительно), наглец и просто громкий балабол по имени Джон Грипвид. И тебе привет. Пол уже было попробовал развернутся, но нависшая сзади толпа не дала бы и шагу назад сделать, а свободных мест, как уже понял Маккартни, предварительно просканировав все возможные поверхности, вокруг не оказалось. Грипвид же , явно заприметив своего соседушку, улыбался. Он отвел взгляд, пытаясь скрыть его в потемках палатки и сдержал новый порыв усмешки , когда прямая и стройная фигура в темно-зеленой форме присела рядом. Пол беззвучно и раздраженно взмолился. Не все было так плохо, как он ожидал… Поначалу. Да, ему было некомфортно. И он совсем не мог остановить поток мыслей, сконцентрироваться на кино. Ведь, черт возьми, ему тоже нужен отдых? А теперь, из-за проклятого, о, прости, Господи, Джона Грипвида , он не мог расслабиться ни на секунду. По большей части его настигали мысли о их небольшой перепалке на крыльце за казармой: Маккартни злился на себя, за то что ничего толком не ответил, а впоследствии злился и на Джона, за то, что не дал ему этой возможности. За то что поставил его в неловкое положение, за его дерзость, за мерзкие жесты и ухмылку. Это все заставляло Пола громко и протяжно выдыхать и фыркать носом.  Но ему стало гораздо спокойнее когда он понял что Грипвид, изначально краем глаза посматривавший на него, перестал это делать. Его немного замыленный взгляд уставился вперед на экран, а сухие потрескавшиеся губы растянулись в совсем слабой, расслабленной улыбке. Видимо, даже таким хулиганам нужен отдых? Это заставило улыбнутся и Пола, последовать примеру и также безмятежно устремить свое внимание на кино.  К великому сожалению , это продлилось не так уж и долго. — Горячая баба, не так ли, Майор Маккартни? — Неожиданно послышалось где-то над левым ухом, отчего Майор резко дернулся всем телом.  Он не сразу осознал, что случилось. Увлеченность просмотром выудила его из реальности, точно прекрасная американская мечта. Сначала даже показалось, что такой пошлый комментарий просто донёсся с задних рядов, но для дальних обсуждений он послышался слишком отчётливо. А ещё это тепло, обдавшее всю щеку и ухо. Собрав самообладание в кулак, подавив жгучую ненависть и отвращение к наглецу, Майор всё-таки слегка повернул свою голову, но лишь достаточно для того, чтобы видеть рядом со своим лицом, совсем близко, отражение экрана в чужих очках. В душе появилась змея, вопрощающая, почему вообще этот щенок решил, что он имеет право на такие разговоры? Или ему показалось, что интимная обстановка располагает к личным признаниям? Головка в голову ударила?  — Что ты сказал, Грипвид? — почти шепотом, но крайне строгим и металлическим, задал вопрос. В его голосе сквозило отвращение, почти не претендующее на скрытность. Это несоблюдение субординации. — Я говорю, что мне нравятся горяченькие девушки в форме, вот и всё, — он ехидно, хищно улыбался и играл бровями, после чего легко пожал плечами, — вас это смутило, господин Майор?  — Не того человека в качестве собеседника ты выбрал, рядовой Грипвид, — он не собирался проигрывать, ощутив потребность выпустить злость, которую он просто не смог выдавить из себя тем утром, но чувствовал, как лицо неподконтрольно покраснело. Видимо, от гнева,  — Перегибаешь палку.  — Да, именно это я и делаю, — он ещё раз блеснул зубами и сел обратно, облакотившись на спинку кресла, словно смог получить то, что хотел. Майор смотрел в его сторону ещё какое-то время, пока тот не прошептал: — Смотрите-смотрите, вы самое интересное пропускаете, ну-же. Пол сильнее сжал свое колено и медленно вернул свой взгляд к экрану. Он стиснул зубы так, что почувствовал их неприятный скрежет. На экране мелькали кадры: белокурая актриса в обтягивающем костюмчике поправляла прядь волос, хлопала ресницами и произносила что-то — Пол не слышал ни слова. Всё, что он слышал, — это биение собственного сердца где-то в горле и шорох ткани: Грипвид поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее.  Повсюду стояла духота. Потные плечи соседа справа даже не прижимались к плечу Пола, но он чувствовал, что ему стало до ужаса жарко. А слева сидел сам дьявол во плоти — в мятой гимнастерке с расстегнутой верхней пуговицей, откуда выглядывала цепочка армейского жетона. Джон снял очки и протер их краем рукава, щурясь на экран близоруко и беззащитно, и это несоответствие между его гадкими словами и этим неожиданно беспомощным видком — сбивало с толку. Пол заставил себя смотреть вперед. На экране героиня целовала моряка, перед тем как он надолго уплывет на войну. Солдаты вокруг одобрительно загудели, кто-то присвистнул. Маккартни почувствовал, как к горлу подступает раздражение — дурацкое кино, рассчитанное на самые низменные инстинкты. Он уже пожалел обо всем и предпочел бы что угодно, только не это, только не сидеть здесь, стиснутый со всех сторон, чувствуя чужое тепло и дыхание. Захотелось разорвать какие-нибудь важные документы, расчленить парочку резиновых шин, оторвать какому-нибудь дураку голову. — А вам, майор, какие больше нравятся? Блондинки? Брюнетки? — голос Грипвида был вкрадчивым, почти интимным, словно он спрашивал не о киноактрисах вовсе. Наглец снова подсел ближе. «Господи, милостивый, прошу, избавь меня от кошмара. Пусть это будет кошмаром.» Пол замер. В висках застучало. Он медленно повернул голову и встретился взглядом с Джоном. В отражении двух маленьких стекляшек Пол увидел собственное лицо, граничащее между растерянностью и подступающей яростью. — Довольно! , — рявкнул Пол и осекся. Голос прозвучал хрипло, почти жалко, словно у обиженного подростка. Ощутил, как некоторые солдафоны покосились на начальника. Он прокашлялся и попытался снова: — Это переходит все границы дозволенного, я клянусь, если ты сейчас же не.. Джон шутливо поднял ладони, сдаваясь перед  Маккартни. — Все-все, я понял, — он потянулся к плечу Пола, чтобы похлопать по нему, но тонкая и бледная рука осекла его , пренебрежительно шлепнув, будто Джон был маленьким мальчиком, тянувшимся за сластями , которые есть ему было нельзя. Джон отдернул руку, но не обиделся — наоборот, в его глазах вспыхнула гадкая улыбка , словно он именно этого и добивался: реакции, пусть даже агрессивной, пусть даже полной отвращения. Он потер тыльную сторону ладони, на которой, возможно, остался след от шлепка, и тихо, почти неслышно хмыкнул. Пол фыркнул и почувствовал, что его щеки горят. Он отвернулся резко, слишком резко, так что хрустнул шейный позвонок, и уставился на экран с такой силой, будто хотел прожечь в нем дыру, но перед глазами всё плыло. Героиня на экране рыдала, махала платочком вслед уплывающему кораблю, оркестр наяривал что-то патриотически-щемящее, а Пол чувствовал только одно — бешеный жар, окутывавший его со всех сторон. Джон сидел, вальяжно развалившись, и его колено — Пол готов был поклясться — едва заметно касалось его собственного.  Просто невыносимо. Он попытался отодвинуться, вжаться куда-нибудь, но сосед справа занимал слишком много пространства, и бежать было некуда. Увы, это всего лишь небольшая палатка, набитая людьми, и выход давно загорожен липкими тушами. Ловушка. Душная, темная, пропахшая табаком и мужским потом ловушка. А потом это случилось снова. Чужое дыхание вновь коснулось его шеи, чуть ниже уха, там, где кожа была особенно чувствительной. Он дернулся, но Джон уже наклонился вплотную, почти касаясь губами мочки уха. — А вообще, мне нравятся брюнетки, майор, — выдохнул Джон, и его голос был тихим, как тихий шорох африканского песка, — Такие... с темными глазами. Стройные и неприступные. Пол резко развернулся всем корпусом. Их лица оказались непозволительно близко. Он видел каждую веснушку на носу Джона, каждую микроскопическую трещинку на его обветренных губах, каждую ресничку за стеклами очков.  — Я сказал тебе закрыть рот,— Он , наверное, был красным от злости и возмущения, но молился про себя чтобы это было незаметно в темноте. А Джон, казалось, не замечал его внутреннего смятения. Он медленно отстранился, но не настолько, чтобы вернуть Полу ощущение безопасности. Играется, скотина. Его взгляд скользнул по лицу Пола, задержавшись на напряженных скулах, на едва заметном дрожании век. В этом взгляде не было агрессии, лишь легкая насмешка и спокойное, изучающее (и ,по мнению Маккартни, наглое) любопытство, которое просто сбивало с толку. В этот момент Пол понял, что оказался в ловушке не только физической, но и какой-то другой, более тонкой и сложной. Внутри, в черепной коробке, что-то безудержно звенело и рычало, пульсировало. Вероятнее всего — это была простая злость, животный гнев, но мог ли Майор когда-либо подумать о том, что вывести сдержанного и, как он сам считал, крайне хладнокровного по отношению к различным жизненным ситуациям (как никак, человек военный) командира на подобные эмоции сможет...простое пренебрежение формальной этикой? Хотя, наверное, оно было не совсем простым. Здесь душно и пованивает. Грипвид сидит рядом, такой напористый и дерзкий, и его присутствие, его необдуманные словечки и действия начинают провоцировать самое настоящее бешенство, хотя казалось бы — что тут такого? Что нового? Что в этом особенного? Что-то, видимо, было, раз у него получилось. Игра переходит на новый уровень, но ее правила совершенно неизвестны Маккартни, а противник, казалось, знал их досконально и не брезговал позорным жульничеством. И это осознание было куда более тревожным, чем любая физическая угроза.