Рассвет Прозерпины

      Когда я была маленькой, я думала, что наш дом – это и есть весь мир. В мире пахло полированным деревом и воском для паркета, здесь всегда было прохладно, даже в самые жаркие дни, а голоса никогда не поднимались выше учтивого, ледяного шёпота.       Мама была самой красивой женщиной в этом мире. Её платья шелестели, как крылья бабочек, а волосы были убраны в идеальную, блестящую корону. Она пахла цветами и чем-то холодным, как утренний мрамор. Когда она смотрела на меня, её глаза были как два сапфира – очень красивые, и очень пустые. Сначала я не понимала этого взгляда. Я тянула к ней руки, чтобы она обняла меня, но её объятия были лёгкими и быстрыми, будто она боялась запачкаться.       Папа был важным человеком. Его кабинет был святая святых, куда нельзя было входить без стука. Он дарил мне дорогих фарфоровых кукол с розовыми щёчками и стеклянными глазами. Они были идеальны. И я старалась быть такой же – сидеть с прямой спинкой, не пачкать платья, не говорить громко.       Но с каждым годом что-то шло не так. У всех детей из наших кругов к моему возрасту уже «просыпались». А я… я оставалась просто собой. Просто Прозерпиной.       Пустота в глазах мамы сменилась сначала недоумением, потом лёгким раздражением, как будто я – пятно на её безупречной скатерти. А потом пришло холодное разочарование. Я научилась чувствовать его, ещё не зная, как оно называется. Оно витало в воздухе за завтраком, заставляя комковаться во рту самую нежную овсянку.       «Ты должна постараться, Прозерпина», – говорила мама, и её голос был тонким, как лезвие. – Напрягись. Сконцентрируйся».       Я и напрягалась. Я закрывалась в своей комнате и до головной боли пыталась представить себя кошкой, птичкой, хоть горшком для цветов! Но ничего не происходило. Моя кожа оставалась кожей, руки – руками. Я была заперта в самой себе, и ключ был утерян.       Потом начались «уроки». Сначала приходил доктор, чьего имени я бы уже и не вспомнила. Он называл это «стимуляцией энергетических центров». Это были уколы. Длинные, серебристые иглы, которые он вонзал мне в спину, в руки. Боль была острой и жгучей. Я плакала, а мама стояла рядом и смотрела в окно, её профиль был высечен изо льда. «Это необходимо, дитя, – говорила она. – Ты должна понять, что мы делаем это для твоего же блага».       «Для твоего же блага». Эта фраза стала обёрткой для всего самого ужасного.       Потом были ванны. Воду в них делали мутной и пахнущей серой. Она холодила кожу, а потом будто прожигала изнутри. Мои мышцы сводило судорогой, и я задыхалась, пытаясь вылезти, но крепкие руки служанок удерживали меня. Я смотрела на своё бледное, беспомощное тело под водой и думала:       «Почему? Почему я не могу?»       Самым страшным был человек с рунами. У него были длинные, холодные пальцы. Он не смотрел на меня как на человека, а как на кусок мрамора, который нужно исправить.       «Это послужит силе катализатором, – бубнил он, пока готовил свои инструменты. – Если дар спит, его нужно разбудить грубой силой».       Грубая сила пахла палёным мясом. Это был мой запах. Я кричала, когда раскалённое жало касалось моей кожи, оставляя на ней извилистые, дымящиеся линии. Я выла от боли, а мама стояла в дверях, и её лицо было искажено не болью за меня, а… надеждой. Она надеялась, что с каждым новым шрамом во мне проснётся наконец-то её прекрасная дочь-метаморф. Но просыпалось только что-то другое. Что-то тёмное и колючее, глубоко внутри.       А потом меня заперли. Это была не комната, а каменная коробка где-то в подвале. Без окон. Без игрушек. Только гладкие стены и тяжёлая дверь с маленьким засовом снаружи. «Для медитации, – сказал папа, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодности. Стыд. – Пока ты не поймёшь свою природу».       Дверь закрылась. Свет погас. Тишина стала такой густой, что ею можно было подавиться. Я звала маму, папу, кого угодно. Но мне никто не отвечал. Сначала я билась в дверь, царапала стены, пока под ногтями не осталась кровь и каменная пыль.       Потом у меня не осталось сил. Я сидела, прижавшись спиной к холодной стене, обхватив колени, и плакала. Тихими, безнадёжными слезами.       Именно тогда это и случилось. В кромешной тьме, в полной тишине, я начала… чувствовать.       Сквозь камень до меня донеслось что-то. Сначала это было просто смутное ощущение. Я почувствовала холодную, гладкую волну – это была мама. Она думала обо мне, но не как о дочери, а как о «проблеме», которую нужно решить. Проблема, омрачающая её безупречную жизнь. Её разочарование было острым, как игла.       Потом я почувствовала папу. Его чувство было тяжёлым и тёплым, как расплавленный воск, но в нём были острые осколки. Стыд. Гнев. На меня? На себя? Я не знала.       А потом… я почувствовала Элис, кухарку. Она мыла посуду на кухне, это было далеко, но я чувствовала её, будто она стояла рядом. Она думала обо мне. «Бедная девочка, – витал в воздухе её тихий, тёплый след. – Заперта, как зверёк». Её жалость была такой тёплой, почти горячей. И за этой теплотой прятался её собственный, давний страх перед моими родителями.       Я испугалась. Я подумала, что окончательно сошла с ума. Но чувства накатывали всё сильнее. Они текли сквозь стены, как вода. Страх горничной, которую отчитали за пыль на люстре. Усталость садовника. И постоянный, холодный, ни на миг не прекращающийся поток от моих родителей – разочарование, стыд, злость.       Они были повсюду. Эти тёмные, колючие, горькие чувства. И все они были связаны со мной. Я была центром этого улья, в котором все пчёлы были злыми.       И самая сильная, самая чёрная эмоция была… моя собственная. Ненависть. Она клокотала во мне, жгла изнутри сильнее выжженных на теле рун. Я ненавидела их. Ненавидела этот дом. Ненавидела себя за свою слабость.       И в тот миг, когда моя ненависть достигла пика, что-то щёлкнуло. Хаос их чувств и мой собственный вдруг… успокоился. Не исчез, нет. Он просто упёрся в меня. Я стала точкой, вокруг которой кружилась эта чёрная буря. Я стала якорем.       Я открыла глаза в темноте. Я больше не плакала. Я сидела в своей клетке, но впервые за долгое время я не чувствовала себя беспомощной. Они хотели, чтобы я изменилась.       Чтобы я стала красивой и удобной, как их фарфоровые куклы.       Но мой дар оказался другим. Он был уродливым. Он был тихим. И, прижав лоб к холодной двери, я впервые улыбнулась. Потому что я поняла: если я – якорь для их злобы, то однажды я смогу утянуть на дно весь их безупречный, отполированный мир.

***

      Кошмары были не самыми частыми моими гостями. В основном, придя домой после рядовой тяжёлой смены в кофейне, я просто валилась с ног и засыпала мгновенно, словно по щелчку. В такие дни мне не снились не то что кошмары — вообще никакие сны. Хотя для разнообразия могли бы и присниться. Какая девчонка не мечтала бы увидеть во сне парящие в небе горы сладкой ваты и полуголых красавчиков на единорогах?       Но уж если кошмары решали забежать ко мне на огонёк, снилось мне всегда одно и то же — семья. Родной дом.       Однако сегодня привычный сценарий дал сбой.       Мне снился лес в день Праздника Урожая. Тёмное небо, озарённое сполохами фейерверков. И монстр, с рёвом разрывающий грудную клетку парня, распластанного под ним…       Парень уже не кричал, а лишь хрипел, захлёбываясь собственной кровью.       Меня метало по кровати, будто в лихорадке. Кожа покрылась ледяным, липким потом. А ещё она — моя кожа, мои нервы — ощущала всю палитру чужого ужаса, всю агонию, с которой мой дар имел «счастье» соприкоснуться. Соприкоснуться и проиграть.       С замершим от ужаса сердцем я смотрела в налитые кровью глаза чудища. Во сне оно внезапно оставило свою обездвиженную жертву, его внимание обратилось на меня… Один мощный прыжок — и расстояние между нами исчезло. Когтистая лапа взметнулась в ударе…       Собственный крик заставил меня резко сесть на кровати. Глаза распахнуты, сердце колотится, отбивая безумный ритм, волосы прилипли к мокрой шее. В горле пересохло, дыхание сбито — словно я и впрямь бежала все эти минуты без оглядки.       Я спрятала лицо в ладонях, пытаясь унять дрожь и прогнать остатки кошмара. Дар внутри затих, отступил, и в этой пустоте была своя маленькая победа. Передышка, в которой я так отчаянно нуждалась.       Нащупав на тумбочке телефон, я зажмурилась от яркого света экрана. Несколько сообщений: от Кристи, Марин и…       Сердце предательски ёкнуло, а на губы наползла неуместная улыбка. Тайлер…       Пальцы сами, быстрее мысли, открыли его чат.       Тайлер: Привет. Босс сказал, чтобы ты не беспокоилась и отдыхала. Я пока возьму твои смены на себя. Потом будешь должна. (22:15)       Тайлер: Отработаешь натурой! (23:40)       С губ слетел лёгкий, укорительный смешок. Он в своём репертуаре.       Тайлер: Спишь? (02:28)       Пальцы дрогнули. Последнее сообщение — всего несколько минут назад. И, не позволяя себе передумать, я быстро ответила:       Я: Не сплю. Сама не знаю, чего жду. Наверное, очередной твоей глупости.       Я уже потянулась было убрать телефон, надеясь, что в полтретьего ночи Тайлер Галпин всё-таки спит, как заметила зловещую надпись: «Тайлер Г. печатает…». И я готова была проклясть себя и это щекочущее, тревожное чувство в животе, что поднималось всякий раз при одной мысли о нём.       Тайлер: А что, если моя глупость — это приквел к чему-то гораздо более интересному?       Я: Интересному? Или опасному?       Тайлер: Всё самое интересное обычно находится на грани опасного, Асот. Но для тебя я могу сделать исключение и просто быть... милым.       Я: Не верю. Ты не умеешь быть "просто".       Тайлер: Опять кошмары?       Комок в горле сжался так плотно, что я с трудом сглотнула.       Я: Галпин. Ты что, волнуешься обо мне? Не терзай моё слабое сердце, а то оно может и не выдержать!       Тайлер: А что, если и так? Накажешь меня за это, Асот?       Секунда. Две. Десять. Я просто смотрела на эти слова, чувствуя, как по щекам размазываются остатки слёз. Что ему ответить? Отшутиться, как всегда? Сказать «да»? Или сделать то, что получается лучше всего — сбежать, сославшись на сон?       Пока я металась в сомнениях, телефон снова завибрировал. Но на этот раз экран загорелся не просто уведомлением, а навязчивым предложением: «Тайлер Г. вызывает вас по видеосвязи...»       Сердце провалилось в пятки. Он звонит. По видео. В 2:40 ночи. После кошмара, который всё ещё цеплялся за меня липкими щупальцами.       Паника, острая и стремительная, ударила в виски. Нет. Только не это. Быстро схватив очки с диоптриями — старомодные, с большими линзами, которые я ненавидела, но держала на крайний случай, — я нацепила их на нос. Они хоть и искажали черты, но скрывали главное. Затем я щёлкнула выключателем на бра, залив комнату тусклым, тёплым светом, чтобы выйти из подозрительной тени. Лампа стояла за моей спиной, отбрасывая лицо в лёгкую тень, но делая его видимым. И только потом, сделав глубокий вдох, я дрогнувшим пальцем нажала «Принять вызов».       Камера включилась. В маленьком кружке я увидела своё бледное, напуганное лицо в очках, волосы взъерошены. Я быстро опустила взгляд, делая вид, что поправляю одеяло. Тайлер полулежал на кровати, в затемнённой комнате, освещённый только голубоватым светом экрана.       Тайлер полулежал на кровати, в затемнённой комнате, освещённый только голубоватым светом экрана. Волосы были растрёпаны.       — Привет, — его голос был тихим и хриплым от сна. Или от бессонницы.       — Привет, — мой собственный голос прозвучал сипло. Я инстинктивно отвела взгляд от камеры, словно он мог разглядеть в темноте не только следы слёз, но и тени моего кошмара.       — Очки? — сразу же спросил он, его взгляд стал пристальным, любопытным. — Никогда не видел тебя в очках.       — Внезапно вспомнила, что я, оказывается, плохо вижу, — пошутила я, но шутка вышла скомканной. — Линзы снимать надо, знаешь ли. Правила гигиены.       — Ага, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло то самое понимание, от которого стало одновременно и легче, и невыносимо уязвимо. — Значит, кошмары?       Я закрыла глаза на секунду, чувствуя, как подступает новая волна стыда. Быть такой... обнажённой. Не физически, а эмоционально. Перед ним.       — Бывает, — выдавила я, снова глядя в экран, но уже на его подбородок, на край плеча — куда угодно, только не в эти слишком проницательные глаза.       — Понимаю, — просто сказал он. — Может, расскажешь?       — Нет! — снова вырвалось слишком резко. Я потянулась за стаканом воды с тумбочки, чтобы занять руки. — Не хочу. Лучше... Лучше ты расскажи, почему не спишь?       Тайлер на мгновение замолчал, и по его лицу пробежала заговорщицкая ухмылка. Он понизил голос до интимного, притворно-виноватого шёпота.       — Признаться? Я смотрел клипы «Роллинг Стоунз».       Я моргнула, не понимая.       — И… это мешает спать?       — Не сами клипы, — он провёл рукой по затылку, изображая смущение, которое на 90% было наигранным. — А… э-э-э… одна конкретная танцовщица из тура 1972 года. В перьях. С невероятной… энергетикой.       Я приподняла бровь.       — Энергетикой? Или чем-то более... осязаемым?       — Ты читаешь мои мысли, — его голос стал низким. — И, должен признаться, её перья наводят на определённые... идеи.       — Надеюсь, эти идеи включают в себя хороший пылесос. Перья — они такие, знаешь ли, повсюду остаются.       — О, я уверен, что игра стоит свеч... или в данном случае — уборки.       — Галпин, ты серьёзно? — спросила я, чувствуя, как уголки губ предательски дёргаются.       — А что? — он развёл руками, и его голос стал громче, наполненным фальшивым пафосом. — Это искусство! Я изучаю хореографию! И… и культурный контекст! А этот контекст, дело такое… навязчивое. Не даёт уснуть. В голове крутится.       — И, конечно, виновата в этом не твоя извращённая фантазия, а высокое искусство?       — Виновата во всём ты, Асот! — заявил он с внезапной драматической скорбью, тыча пальцем в экран. — Если бы ты, как обещала, дала мне пару мастер-классов по тому самому танцу, я бы не рыскал по сети в поисках альтернатив! А теперь мой мозг засорен этим… этим суррогатом! Я пытаюсь постичь азы, а моя учительница бросает меня на полпути!       У меня отвисла челюсть.       — Я ни разу в жизни не обещала учить тебя танцевать!       — Молчаливое соглашение! — парировал он без тени сомнения. — Я хорошо помню нашу первую встречу, и тот…танец. Это было чертовски…       — И всё-таки, тогда ты за мной подглядывал! Не честно, Галпин! Подглядываешь!       — Я не подглядывал! Это... простая случайность, которая теперь преследует меня в кошмарах. И снах. В процентном соотношении пока fifty-fifty. А что мне остаётся? Я танцую, как раненый медведь на роликах. И ты отказываешься исправить эту несправедливость! Вот я и не сплю, мучаюсь от осознания собственной неуклюжести и от отсутствия должного педагогического внимания!       Он произнёс это с таким трагическим видом, будто речь шла о вопросе жизни и смерти. И, чёрт побери, это было настолько абсурдно и нагло, что я не смогла сдержать смех.       — Ты невыносим, Галпин!       — Ты тоже! — вздохнул он, прижимая руку к сердцу. — Так что, как насчёт урока? Скажем, завтра? Избавишь меня от бессонницы и культурного голода.       Я покачала головой, всё ещё улыбаясь. Его дурацкая настойчивость была лучшим лекарством от кошмаров.       — Урок? — я фыркнула, подбирая ноги под себя. — Боюсь, мой метод преподавания слишком... тактильный для начинающих. Можешь не выдержать.       — О, ужас! Только не это! — он притворно закатил глаза. — Я как раз ищу преподавателя, который не боится... прямого контакта для усвоения материала.       — В таком случае... Хорошо. Я научу тебя танцевать. Через чей-нибудь труп. Предупреждаю, мой педагогический метод включает в себя много падений. В основном — твоих. И желательно на что-нибудь острое.       — Предлагаешь начать с медленного танца? — подался он вперед. — Готов. Но предупреждаю, я склонен к спонтанным объятиям. Это мой творческий метод.       — Называй как хочешь, — парировала я. — Я просто подбираю оптимальную точку для приложения силы, чтобы твое падение выглядело... эффектно.       — Жестко, Асот. Я предлагаю тебе культурно обогатиться, а ты грозишь моей жизнью. Я же не прошу учить меня чечётке на краю обрыва.       — А зря, — сделала я задумчивое лицо. — Это был бы мой любимый метод. Со страховкой из твоего же эго, конечно. Она должна смягчить удар.       — У меня нет эго! — возмутился он. — У меня есть… здоровая самооценка, приправленная очаровательной самоиронией.       — Самоиронии не слышно из-за грома твоего самолюбия, Галпин. Оно, кстати, не помещается в кадр, ты не заметил?       Он откинулся на подушки, пытаясь скрыть улыбку.       — Ладно, ладно. Откладываем уроки смертоносного танца. Но я своё возьму. Я, между прочим, упорный.       — Упрямый, как осёл, — поправила я. — И с похожим набором выражений.       Наступила короткая пауза, и его ухмылка смягчилась, взгляд стал более внимательным, пронзительным даже через экран.       — А теперь серьёзно, — его голос снова стал тихим и хриплым. — Стало легче?       Вопрос застал меня врасплох. Вся лёгкость мгновенно улетучилась, оставив после себя лёгкое покалывание уязвимости. Он видел. Конечно, видел. Следы слёз, тень кошмара в углах глаз. И всё это дурацкое клоунадничество было всего лишь попыткой отвлечь, перевести дух.       Я отвела взгляд, снова почувствовав подушку под пальцами. Обман был на языке — лёгкое «да, конечно», отшучивание. Но что-то внутри дрогнуло.       — Знаешь, да, — тихо выдохнула я, встретившись с ним взглядом. — Твои дурацкие фантазии — неплохой щит от моих.       — Я могу придумывать и посерьёзнее, — сказал он, и в его глазах мелькнула искорка. — Если закажешь.       — Пока хватит и этого, — я слегка покраснела. — Не распыляйся. Может, пригодится... потом. Спасибо. За... всё это.       Он кивнул, не требуя большего объяснения.       — Всегда пожалуйста. Значит, теперь ты – у меня в долгу?       Я снова почувствовала улыбку. Эта его наглость была одновременно и раздражающей, и успокаивающей в своей предсказуемости.       — Пока только проценты по долгу, Галпин. Основное тело ещё впереди.       — Ну, я не тороплюсь, — он медленно закрыл глаза, изображая истощение. — У меня ещё целая жизнь впереди, чтобы его взыскать.       Я чувствовала, как остаточное напряжение покидает плечи, сменяясь приятной усталостью. Его дурацкая болтовня сделала своё дело — кошмар отступил, оставив после себя лишь смутное воспоминание.       — Целая жизнь, говоришь? — тихо повторила я, внезапно осознавая вес этих слов. — Звучит как угроза.       Он приоткрыл один глаз, и в его взгляде мелькнула знакомая смесь озорства и чего-то более тёплого.       — Обещаю, самая ненавязчивая угроза на свете. Буду напоминать о себе только по особым случаям. Например, когда тебе будет слишком скучно.       — И часто у меня, по твоим оценкам, бывают эти «особые случаи»? — не удержалась я от улыбки.       — Асот, с твоей-то жизнью? — он фыркнул. — Уверен, график уже расписан на месяцы вперёд. Но не волнуйся, я скромен в своих аппетитах. Может, однажды просто заставлю тебя посмотреть тот самый клип с перьями. В качестве культурного просвещения.       — Вот это и есть настоящий кошмар, — покачала я головой, но смех прорвался сквозь усталость. — Ладно, Галпин. На этом, пожалуй, остановимся. А то я ещё передумаю.       — Никаких «передумаю», — он поднял палец, как бы грозя мне через экран. — Условия приняты. Теперь спи. Для начала.       — Заботится, — прошептала я, качая головой с притворным укором, хотя внутри что-то нежно сжималось от его упрямой настойчивости.       — Всегда, — его голос снова стал серьёзным и тихим. — Спокойной ночи, Перси.       Не «Асот». А «Перси». От этого простого имени по коже пробежались мурашки. В этом было что-то большее, чем обычная дружеская фамильярность. Что-то, что оставалось между нами невысказанным. — Спокойной, Тайлер.       Связь прервалась. Я сняла очки и опустила телефон на грудь, в полной темноте снова чувствуя себя уязвимой. Но тишина эта больше не была враждебной. Она была наполнена эхом его голоса. Он видел меня в очках, видел растерянной и напуганной, и не сбежал. Не задал лишних вопросов.       Перевернувшись на бок, я уткнулась лицом в подушку, всё ещё чувствуя на губах улыбку. На этот раз, когда я закрыла глаза, меня ждал не монстр из леса, а образ карих глаз, смотрящих на меня с экрана, и эхо его голоса, говорящего «Всегда».       И этого было более чем достаточно.