Заря перемен

      Жизнь в Цитадели снова словно замерла, жуки побросали свои дела и высыпали в центральные проходы поглазеть. А поглазеть было на что: посланцы торжественно шествовали по Цитадели, неся большую золочёную клетку, рунические узоры на ней мерцали подобно бликам на неспокойной воде. Никто не кричал вслед, никто не сотрясал воздух обвинениями, но осуждение повисло, как редкий туман. Оно и понятно: праведников в клетках не держат.       Кела тоже выбежала посмотреть на шествие с клеткой, когда выкроилась свободная минутка. Зрелище того стоило: до того Кела ещё ни разу не видела ткачей так близко и в живом виде. Пленница, правда, больше тянула на определение "полуживая". Она лежала свернувшись и почти не двигаясь, иногда судорожно вздрагивая всем телом. Ещё у неё было очень странное телосложение: огромная круглая башка на очень тонкой длинной шее такого же тонкого тела с длинными лапками, так что можно было подумать, что все жизненно важные органы находятся в ней.       Дошли до самого моста, где несколько министров и понтификов зачитали длинную речь о греховности рода ткачихи и её долге перед Шёлком и Цитаделью. Ткачиха же, похоже, не была в состоянии не то что отвечать на поток обвинений, но и понимать, о чём ей говорили. Речь окончили обычными возгласами о покаянии, клетку понесли в Плиту.       Кела слегка отстала от остальной толпы, возвращающейся в Цитадель. Обычно голос здравомыслия заглушал все слишком уж авантюристские порывы, но сейчас он словно бы был согласен с навязчивым желанием пойти посмотреть, что будет с пленницей. Казалось бы, причин считать это разумным не было: в тюрьму просто так никто не ходит. При том, правда, в памяти всплыл рассказ Гесси про вылазку в нижние цеха и её оправдание этой вылазки перед рабочими.       "А что... Меня ведь тоже могут послать справиться о здоровье их матки"       С одной стороны, действительно могло сработать. С другой стороны, всё равно выходит, что ни один нормальный житель Цитадели туда не пойдёт... впрочем, по легенде, которую она сочинит по пути, она идёт не добровольно, а по приказу.       "Была не была, всё равно я могу туда попасть, так лучше уж буду знать, как там"       Кела поправила вуаль и припустила по мосту. Все продовольственные тележки уже успели отвезти утром, так что мост был пуст. Когти выбивали тревожную дробь, а из тумана, доносимого с горы Фей выступила Плита, огромный неровный кирпич или несколько поставленных друг на друга кирпичей, в редких окнах верхних этажей мерцал свет. Кела добежала до входа и влетела внутрь, чуть не свалившись на пол.       Слева и справа на стенах висели приказы для Плиты и словно бы просто пространные замечания о пороках промежду ними. У двери вперёд стояли вот-вот в полусне две сторожевые мухи. Выглядели они ничуть не лучше рабочих с нижних цехов, да и к тому же чем-то воняли. Завидев Келу, мухи удивительно резко скрестили булавки.       - Зачем пришли? - слабым голосом спросила одна из мух.       - Я Кела Тихая, хирург из Белых покоев, меня прислали старшие хирурги, чтобы справится о здоровье вашей матери и вообще оценить обстановку и вашу работу.       - У вас есть приказ?       - Он был отдан в словесной форме.       Мухи переглянулись, а из прохода крикнули чуть более бодрым голосом:       - Пусть идёт, всё равно когда мы ещё дождёмся...       Кела прошла. Голос принадлежал небольшой мухе, зависшей в воздухе в огромной комнате со стенами из камня и металла с позолотой. В отличие от своих заспанных уставших собратьев она, казалось, как минимум, больше спала, а может быть, и больше ела. Правда, в остальном, она выглядела точно так же: худая мохнатая и маленькая. С такой же длинной загнутой булавкой. Она улыбалась, причём, похоже, искренне.       - Добрый день, - сказала Кела, - Вы проводите меня к вашей...       - Да, да, - быстро сказала муха, - но сначала вы всё оцените и запишите ваши наблюдения. Мы предоставим вам и шёлк, и перья, и чернила.       - Большое спасибо, - протянула Кела.       - Взлетайте, пожалуйста, ко мне: ещё разговор есть.       Кела кивнула и взлетела. В воздухе, казалось, ещё отчётливее чувствовалось местное очень характерное амбре: смесь запаха гемалимфы, отходов жизнедеятельности, слюны, грязи и ржавчины. Запах то ли свалки, то ли военного лагеря, как их описывали в иноземных старых свитках. Муха сделала круг вокруг Келы и ткнула когтем в сторону створок для свободного прохода лифтов на небольшую малозаметную щель рядом.       - Там мы пролетим в, скажем так, служебные помещения, где можно будет поговорить спокойнее насчёт нашего маршрута.       - Хорошо.       - Вот, и отлично, а то не хочется обсуждать всё с полным составом служителей нашего, так скажем, заведения.       Кела не стала спрашивать почему. Ей и самой не хотелось рассказывать свои планы всей страже. Среди них могло быть много фанатиков, готовых без суда и следствия бросить её в одну из камер. Может, в одну камеру с матерю. Муха юркнула в щель, Кела - за ней, потом они проползли несколько узких нор и, наконец, очутились в да в общем-то ещё одной норе только гораздо шире. В углу лежала банка с парой шелкомух, а рядом ведро, полное каких-то тряпок. В потолке зияла дыра, которую с другой стороны прикрыли чем-то металлическим.       Муха села на пол и вопрошающе посмотрела на Келу.       - У меня действительно нет распоряжений в письменном виде, но, если нужно, вы можете расспросить мою коллегу, она подтвердит, что меня сюда послали.       - Не в том дело, - заговорщицки прошептала муха, - Вы же из Цитадели, да?       - Да, я там живу и работаю...       - И занимаете высокую должность.       - Относительно.       - Тогда... не знаю, поймёте ли вы моего любопытства, ибо родились и выросли средь блеска и величия.       - Постараюсь вас понять, - пробормотала Кела.       В глазах мухи вспыхнул интерес. Отчаянный и поразительно знакомый, словно она видела этот взгляд сотни раз. А впрочем, она действительно видела его практически постоянно у новичков на операциях, когда им ещё нельзя было самим работать, но уже разрешалось стоять рядом, смотреть и подавать инструменты.       - Вы видели их?       - Кого?       - Вознесённые души.       - Можете, пожалуйста, прояснить...       - Души грешников, что были прощены великой Матерью Шёлка и вознесены ею для вечного блаженства, - благоговенно прошептала муха.       - К сожалению, я их не видела. Только души тех, кто уже не в силах продолжить служение в своём изначальном теле, - Кела ткнула когтем в банку с шелкомухами, - Вот, например, парочка таких.       Муха нервно дёрнула хоботком.       "Надеюсь, это не знак, что мне сейчас непоздоровится..."       - Если под душами грешников вы имели в виду пилигримов, то некоторые действительно достигают Цитадели и неплохо там устраиваются.       Муха дернула головой.       - Я имела в виду души искупивших свои грехи, которым посмертно даровано прощение и благословение. Вы их видели?       - Я, как видите, ещё живая... А в каком виде должны эти души проявляться? - нервно спросила Кела.       - В виде сияющих шёлковых версий самих себя конечно же.       - У нас бегает одно существо из чистого шёлка, но она определённо не блаженствует.       - Ладно, - протянула муха, - может, они отдельно живут. Но Её-то вы видели?       - Кого?       - Великую Мать! - возопила муха.       - Я не уверена, что её сами Дирижёры видели, - пробормотала Кела, - Да и кто я такая... я всего лишь лекарь...       Муха сощурилась и, вдруг, резко метнулась к Келе с булавкой. Кела еле увернулась, врезалась спиной в стену и застонала от внезапной резкой боли. Крыло, которое она ещё не убрала под надкрылья, похоже было передавлено. В голове пронеслись десятки жутких "Что если?", в том числе, потеря крыла навсегда. А муха наскочила снова и с размаху ударила её булавкой. Острой частью не попало, но вышел удар весьма ощутимым.       "И откуда столько силы в этих хилых лапках..."       - Прошу, - выдохнула Кела, - пожалуйста, скажите, за что... Я действительно не видела, ни богов, ни призраков праведников...       - Лжёшь, - процедила муха, - Из поколения в поколение передаётся легенда, что праведные души будут прощены и облачены в шёлк. Покаявшиеся получат благословение и благодать. Так передали слова Великой Матери нашему грешному роду. Так, говорили, и сбывается.       Кела охнула.       - Возможно, у нас немного другое... нам никто не говорил, что мёртвые праведники будут разгуливать среди живых. Возможно, они в каком-то своём мире, далёком от нашего...       Сверху послышались тяжёлые шаги, лязг металла о металл. Нечто, прикрывавшее дыру в потолке, отодвинули. Тусклый свет обоих помещений смешался, и Кела увидела, что на них смотрят ещё две какие-то мухи. Эти были бледные и почти лысые с угловатыми тускло-серебристыми нагрудниками и шлемами, словно приваренными к головам. А ещё они были очень длинными и высокими, так что Кела решила, что это мухи какого-то другого вида.       - Пожалуйста, оставьте эту посланницу живой, - проскрипела одна из мух сверху.       - Она утверждает, что лекарь, - ответила муха снизу, - И она отступница не лучше вас.       - Сикхи... да ведь? - муха кивнула, - Пока служители шепчущих катакомб и Дирижёры не вынесли решение - она не считается отступницей и не подлежит заключению. А вы, пожалуйста, вылезайте к нам.       Кела медленно отодвинулась от стены, подпрыгнула и уцепилась за край. Её схватили за руки, вытянули.       - Продолжайте исполнять свои обязанности, мы позаботимся о гостье, - промурлыкала муха и пихнула металлический лист, до того закрывавший дыру в полу, обратно.       "Пронесло... или нет"       Её отвели в просторную комнату с несколькими грубыми столами из камня и металла, причём, на одном из них стояла миска с платяными мухами. Одна из мух села на стол и скрестила ноги, пока другая усадила Келу на стол в середине комнаты как раз под лампой и направилась к большому сундуку в углу.       - Вы из Белых покоев? - спросила муха со стола, - Что привело вас в нашу обитель страданий и самовнушений?       - Старшие Хирурги просили справиться о том, как вы поживаете. Не нужно ли кого лечить...       - Боюсь, лечения, что нужно нам всем, у вас не найдётся, - протянула муха, - Дирижёрам выгодно, чтобы мы были больны. А зачем вы пожаловали на самом деле?       - Я вам уже сказала.       Муха вздохнула.       - Не думайте, что мы не догадываемся. Будь вы здесь именно за тем, за чем, говорите и будь той, кем представляетесь, вас бы сейчас тут не было. Вы бы пели Ей.       - Допустим, я хотела посмотреть на пленницу поближе. А почему на меня набросилась одна из ваших сестёр? И почему она выспрашивала у меня про души, переродившиеся в шёлковых призраков?       Муха хмыкнула.       - С самого рождения наши племянники и племянницы, двоюродные внуки и внучки слышат, что однажды обретут спасение и всё прочее, но слегка по-другому чем вы. Понимаете, во всей этой грязи нужен стимул усердно работать, а Цитадель не может дать иного стимула, чем вера в счастье уже после жизни и страданий. Никто из них уже и не помнит, в чём был тот страшный грех, что обрёк поколения томиться здесь. Но большинство уверено, что праведники действительно переродятся и обретут благодать в Цитадели.       - Понятно... А почему вы говорите об этом... в Таком тоне?       Муха выразительно постучала когтем по шлему и что-то подковырнула. Промеж пары выступов в середине, словно вынырнув, появилась белёсая блестящая, как перламутр, линза размером с глаз фарлида. Линза налилась бледным сиянием, и Кела с удивлением заметила, что это очень похоже на сияние заряженного шёлка.       - Это устройство для ускорения регенерации? - спросила Кела.       - Жевиз, ты ей сейчас всю нашу историю выложишь, а она сдаст и меня, и тебя, и ещё Шёлк знает кого, - процедила муха, всё ещё не закончившая с сундуком.       - Вейзи, мы и без того в тюрьме, а родственных душ на свободе и под солнечным лучом с лампой не сыщешь.       Ненадолго повисло нервное молчание. Кела осторожно пощупала повреждённое крыло, оно ожидаемо болело.       Вейзи подошла, прижимая к себе несколько банок с чем-то очень похожим на рвоту травой и катушку шёлка. Банки были свалены на край стола, катушка рядом с ними. Она прищурилась и обошла стол, не сводя глаз с Келы.       - Принеси-ка ещё зажимы и ножницы, может, придётся крыло совсем отрезать.       Кела едва не подскочила на месте от неожиданности.       - Вы всё это время... То есть... Вас вообще кто учил? У вас есть литература?       Мухи переглянулись и усмехнулись.       - Да, у нас есть несколько свитков авторства святой Каморы Целительницы и опыт тех, кто нас тут обрёк на вечное служение ни за что, - небрежно бросила Жевиз, - Можно сказать, что мы коллеги. Только, вот, лечить кого-то здесь и тем более нам не совсем законно... Но и с вашей стороны незаконно быть скептиком.       "Поразительно логично! Более чем логично! Да я бы сама в таких условиях подалась в профессиональные подопытные!"       Дальше всё пошло практически буднично, хотя Кела ещё ни разу не была пациентом. Сначала её упросили съесть целую кружку содержимого одной из банок, на вкус оно походило на нечто между салатом и очень приторным нектаром. Через несколько минут боль притупилась, а Кела мысленно пожалела, что у них в Белых покоях нет этого средства. Потом её попросили снять одежды, чтобы лучше работалось. К тому же, если придётся ампутировать часть крыла - на одежде не будет пятен гемалимфы. А дальше Кела искренне жалела, что не может смотреть на всё действо со стороны. С одной стороны, было интересно вообще; с другой - возможно, у мух можно было почерпнуть какие-нибудь приёмы. Крыло всё-таки пришлось отрезать, но Вейзи несколько раз уверяла Келу, что оно отрастёт с новой линькой, нужно только побольше есть. Было ли больно? Безусловно. Но терпимо.       - Если спросят - у вас произошёл несчастный случай с какой-нибудь дверью, - сказала Жевиз, - они время от времени заклинивают и кто-нибудь да и теряет часть руки или крыла.

***

      Эйд посмотрел на табличку, потом на приведённого жука... И снова на табличку.       "Жорж Гилет, происходит из династии уборщиков, объём - примерно девять децихид, возраст - десять лет, бескрылый жук, недолгожитель (не должен быть), хорошо спит и ест"       Жорж выглядел, как существо, которое действительно хорошо спит и ест: не заспанный и не худой. Он был невысокого роста, на один сегмент ползуна ниже Эйда, твёрдо стоял на коротких, но толстых ногах, на его плечах лежал чистенький голубой плащ. Жорж улыбался, определённо не представляя, чем для него закончится этот день. Эйду даже на мгновение стало жалко этого весёлого и небедствующего малого, но он быстро прогнал прочь эти мысли. В первую очередь нужно испытать новую экстракцию и обеспечить Мастеру дозу. Потом уже можно будет рыдать над грудами пустых панцирей и писать извинительные письма.       Приёмную Святилища сегодня осветили ярче обычного, свежие светомухи стоили вложенных гео. Свет мягко падял на них, на пол, играл на подушках и креслах, в кувшине с ягодным чаем отражались его с Силги постные физиономии. Меланхоличная картина, к тому же, дождь сегодня словно бы усилился.       - Сердечно благодарим вас, сударь, что выразили желание помочь нам, - начал Эйд, - Наши исследования в последнее время очень заметно продвинулись, и потому мы, как никогда, нуждаемся в смелых и самоотверженных жуках, как вы, чтобы не потерять прогресса. Вы поступили правильно, откликнувшись на наш зов, ваши лишения не будут напрасны.       - Хорошо, - бодро сказал Жорж, - Я готов вам помочь! Только, пожалуйста, не забудьте упомянуть меня в речах, когда представите ваше лекарство королевству. - Не забудем, - сказал Силги, - Ни один доброволец не останется неупомянутым.       Жорж довольно кивнул. Эйду показалось, что Силги смеётся, как минимум, мысленно. "Ни один доброволец не останется неупомянутым"... Они действительно вели списки "доноров", но добровольцев там было что-то вроде полторы трети: многих недобровольцев получили через личные связи с Колизеем и начальниками нескольких тюрем. В начале массовых экспериментов всё работало, потому что тогда был какой-то бум тяжких преступлений в портовых селениях и шахтах, а смертная казнь была уже как пятьдесят лет отменена. Сейчас там сильно поутихло, в Колизее с чего-то решили, что гладиаторов, даже самых скучных и неумелых, им жалко, а буйные и заражённые отправлялись прямо к королю на опыты. Что он там с ними делал? Слухов было полно, но точно никто сказать не мог. В любом случае, с добровольцами, прочитавшими объявление или услышавшими от кого-нибудь знакомого было легче: меньше шансов, что кто-нибудь бдительный донесёт. Подробностей никто за стенами Святилища не обсуждал, потому что, во-первых, неподходящая обстановка, во-вторых, слухов никто не хотел.       Донора, пребывающего в полном неведении касательно дела, повели к экстракционным залам, попутно расспрашивая про его самочувствие, диету, личные успехи, настроение... Практика показала, что наибольшие объёмы получали с довольных жизнью сытых здоровых и душевно-стабильных индивидов, так что в первую очередь интересовали именно такие. Жорж, кажется, подходил по всем пунктам, к тому же, у него были такие же довольные и сытые родственники, гордые, что убирают в самых дорогих ресторанах столицы. Он был так увлечён беседой, что кажется, не замечал ни странных приборов в некоторых комнатах, ни сосудов с душами, ни любопытных взглядов просчётов и блажей, высовывавшихся из стен. Эйд был очень этому рад, потому что пришлось бы объяснять и немало врать в процессе, чтобы не испортить настроение донора и будущий урожай душ.       Когда вошли в зал, Жорж, как заворожённый, уставился на приборы. И было с чего: окружающие кресло экстракторы напоминали диковенные цветы с лепестками из зеркал и собирающих линз, стеблями из штативов и стальных панцирей установок-активаторов, шнуры передатчиков тянулись к изящным резервуарам для душ, подвешенных под потолком, как гроздья больших экзотических плодов. Эйд сам готов был любоваться этим великолепием часами, следя за игрой бликов на металле, зеркалах и кристальных линзах.       - Перед началом вы сдадите нам все ваши вещи, чтобы ничего не испортилось, - протянул Силги, - положите их, вот, на тот столик, пожалуйста.       Столик стоял в самом углу подальше от приборов, чтобы возникающие в ходе экстракции поля не нарушили работу амулетов и не деформировали что-либо. Жорж быстро скинул с себя плащ и уставился на кресло, ожидая дальнейших пояснений. Эйд подошёл к нему, достал из ящика стола проявитель и навёл на жука. Проявитель представлял собой выгнуто-вогнутую кристаллическую линзу в оправе с ручкой, что-то вроде лупы с вырезанными с одной стороны шкалами. Назначение прибора было простым - улавливание движения так называемых общих душ, плавающих в воздухе и притягивающихся к живым существам с, как минимум, средними объёмами собственных душ. Ожидания оправдались, Жорж мерцал, как люминисцентный гриб из Глубиного Гнезда. Сигли подсунулся, глянул и, похоже, едва сдержал желание запищать от радости.       - Садитесь, сударь, садитесь скорее, мы вас сейчас закрепим, чтобы не шатало, - зачастил он, довольно щурясь.       Жорж сел. Он не сопротивлялся, когда его пристёгивали, не задавал вопросов, когда завопили включённые Агнис экстракторы... Линзы налились светом, а в проявителе было чётко видно, как души текут плотным потоком прямо в них. Прошло десять минут, пятнадцать... На тридцатой он попробовал что-то сказать, но челюсти и голосовой аппарат его плохо слушались, да и звуки экстракторов заглушили то немногое, что он выдавил.       - Ваша жертва станет большим вкладом в избавление Халлоунеста от проклятой чумы! - крикнул Эйд, - Примите свою судьбу! Не бойтесь! Сосредоточьте ваши мысли на светлом будущем, что ждёт королевство!       Жорж вряд ли услышал хоть что-то, но вырываться не пытался. Агнис кивнула коллегам.       - Я присмотрю за ним, можете идти.       Силги хотел сводить Эйда в ресторан возле здания Святилища, но его как раз закрывали. Рослые стражники оттаскивали от входа владельца, который неистово вырывался всеми конечностями, включая крылья, и норовил боднуть кого-нибудь рогом. Зеваки уже собирались, пусть, заражённые не были редкостью, такие драмы на улицах Города Слёз случались нечасто.       "Лишь бы пронесло..." - подумал Эйд.       Он был сейчас уверен, что и Силги думает о том же. Лишь бы чума не добралась до них.

***

      Ещё один неудачливый убийца лежал на поду дворцовых коридоров, распиленный на несколько кусков. Как и ожидалось, травмы оказались не совместимы с жизнью, так что даже нормального диалога с ним не вышло. Злоумышленник, должно быть, проник во дворец ночью или ранним утром и, не найдя короля в относительно безопасной части, отправился туда, куда практически никто не совался. Клинки жука лежали рядом с ним же, изрядно покорёженные лезвиями пил. Слуги, в чьи обязанности входило мыть полы, сейчас стояли рядом с телом и думали, мыть ли.       "Как видите, судари и сударыни судейского комитета, пилы и любовь к укромным углам обеспечивают мне гарантированную безопасность от спятивших изменщиков" - подумал Бледный.       Сегодня был важный день, как, впрочем, и практически всегда. Утром нужно было послать конструкторам решение по месту будущего содержания Полого и пересмотреть груду табличек от богомолов. Из официальных встреч был только обычный визит Хорнет, который он специально перенёс на день нескольких вливаний Пустоты. Хорнет должно было быть, как минимум, интересно на это смотреть. В прошлую встречу она назойливо пищала, что её мучают скучными рассказами про какие-то стародавние времена. Хорнет, в целом, любила слушать практически что угодно, кроме государственных речей, так что можно было сделать вывод, что рассказы эти были похожи на официальные речи. По словам приставленной к ней части свиты и советниц Херры, принцесса получала всестороннее обучение, хорошо ела, и ей предоставляли полную свободу передвижения. Хорнет утверждала, что старшие постоянно талдычат ей о каком-то великом то ли долге, то ли предназначении... Причём, как оказалось, не о продолжении рода. Этого можно было ожидать: вряд ли бы ткачи так интересовались его наследственностью только из-за вероятности, что ребёнок будет обоеполым, как он. А в сочетании с историями про богиню, от которой бежали ткачи, пазл практически складывался... Одно радовало: ткачи не владели способностями напрямую контролировать разум, а гипнотические мелодии действовали не на всех. К тому же, Херра была решительно против использования своей дочери как оружия мести. Что до той богини, оставалось надеяться, что она очень крепко спит, а нападения не случится или оно случится уже после того, как с Лучезарностью будет покончено. Черночерва ему хватило и до чумы.       Как только таблички с планами были вверены гонцам, Бледному принесли вести от Дрийи. Как оказалось, по садам бродили несколько заражённых богомолов, которых быстро умертвили и расчленили.       "Она издевается... Она забыла, что богомолы её не предавали? Или это чтобы на меня как-то повлиять?"       Это определённо была месть. Не отчаянная попытка вернуть себе утерянное, а именно месть и ему, и всему Халлоунесту. С теми, кого окончательно поразила чума нельзя было ни разговаривать, ни чего что подходило под определение общения. Хотя... Какая ирония: они не помнили ничего, кроме неё и банальных жизненно необходимых вещей.       И всё-таки почему не на него обрушен гнев властительницы Грёз Халлоунеста? Она хочет, чтобы он страдал, наблюдая, как всё, что так старательно создал, рушится? Боится отпора? Или ей просто не хватит сил с ним справится?       Бледный взялся за послания от богомолов. Ничего необычного, кроме прошения о личной встрече с лордами. Все остальные послания содержали одинаковые сообщения, что популяция грязекопов увеличилась и часть пришлось истребить, отчёты об успешной торговле с грибами и наблюдения по живокровному кокону, который, к счастью, не пускал побегов. К ещё большему счастью, богомолы его и не думали вскрывать. Ответ на прошение был тут же написан и отправлен через слуг к свободным гонцам. Встреча назначалась на завтрашний вечер.

***

      - Чай? Перебродивший нектар? Мои душевные раны? - раздался фальшиво бодрый голос со стороны лифта.       - Проходите, - ответил Лурьен, не отрываясь от телескопа.       Послышались глухие шажки Логимы, затем стук подноса о стол...       - Сударь-хранитель! К вам гости из самого Святилища! Мне сказать бдителям, чтобы пустили?       - Конечно, если это не Мастер Душ.       Логима утопала прочь, а Лурьен бросился к принесённому полднику. Сегодня подавали фарш из пружинистых грибов в мешке молодых звонокрылов, корешки пожирателей глупцов и чай с соком бледных трав с Края Королевства. Ещё, как и всегда, на краю подноса, как раз на табличке с последними новостями, стоял кувшин того самого перебродившего нектара, который был принципиальным комплиментом от повара, и который Лурьен принципиально не пил. У него уже был опыт с алкоголем когда-то в молодости, больше пьянеть не хотелось. Никогда. Тем более Логима очень любила за ним допивать, а на грибов вроде неё выпивка не действовала.       Полдник был умят в шесть минут, новости просмотрены ещё быстрее. Можно было принимать гостей. Гостей Лурьен не любил принимать лично, но иногда неотложные дела требовали-таки ненавистного контакта и разговаривания. Большинство деловых обсуждений Лурьен вёл через Логиму и таблички, чтобы лишний раз не пересекаться с главами гильдий, товариществ и прочих структур самоуправления столицы. В этом, как ему казалось, Лурьен очень походил на короля. Тот тоже был затворником и присутствовал на разных личных обсуждениях словно бы через силу. Короля больше увлекали его бесконечные изыскания и проекты, Лурьена - городские виды с высоты полёта редких мстекрылов. С монархом же Лурьен был готов встречаться хоть каждый день, ибо с ним практически не нужно было говорить, он мог читать мысли...       Гости прибыли в кабинет ещё позже ожидаемого, наверное, убранством башни любовались. Их было трое: служители святилища, очень друг на друга похожие, только у одного или одной линзы были ввинчены на больших промежутках друг от друга. Двое других - одинаковые не считая более практичного и светлого плаща у одного.       - Приветствуем вас, Хранитель, - тихо сказал тот, что в плаще попроще, - Нижайше просим прощения, что побеспокоили вас, но дело не терпит отлагательств: нам нужна ваша помощь.       Лурьен кивнул.       - Излагайте.       - Глава Святилища помешался, - сказала та, что с другим расположением линз, - Думаю, вы знаете, чем мы занимаемся и какие у этого последствия... Так, вот, ему мало. Он уверен, что при достаточных объёмах душ в организме можно сдержать чуму или излечиться от неё.       - К сожалению, Святилище Душ считается независимым объединением, а это значит, что мне нужно будет лично с ним говорить, а он меня не послушает... Но если всё действо плохо я могу написать королю... Так, что именно изменилось?       - Ему хочется больше душ, но мы не знаем, что ему захочется ещё, - сказал ещё не говоривший.       - Я постараюсь...       В этот момент сквозь стену в кабинет влетел сгусток душ и проорал: "Хватит сидеть на хвосте ровно, стальная рожа! Он высосет души из всех вас и сожрёт!". Заклинание рассеялось. Лурьен моргнул и перевёл взгляд на гостей.       - Это наш почётный донор, - пробормотал служитель в простом плаще, - Его уже очень давно не выпускали наружу, и ему очень не нравится, как с ним обращается Мастер. Но, в целом, он прав...       "Значит, и старик Разящий оказался бессилен... "       - Я напишу королю немедленно. Только... я не гарантирую, что он быстро ответит.       Гости удалились. Лурьен разыскал в своей комнате зеркало и снял маску, чтобы посмотреть на лицо.       "Стальная рожа? Ну и где это сталь?!"       Практически вся верхняя часть была переделана подчастую, вместо пары обычных глаз теперь был один в центре, зато какой... От него еле заметным узором расходились тончайшие швы от сваривания панциря печатями и душами. Лицо едва заметно мерцало. Оно было прочнее жрунов и гарпид, почти металл, но не сталь и не бледная руда. Король говорил, что сделал его из собственного панциря и приживил к родным мышцам и плёнкам. Из чего был сделан новый глаз, король умолчал.       Это был первый и последний раз, когда Лурьен лично стал свидетелем покушения на жизнь его бледного величества и первый и последний раз, когда он пытался кого-то защитить ценой своей жизни. Первый и последний раз, когда он был во дворце. Но какой это был визит... Он и не мечтал, что увидит не только залы для совещаний, тронный зал, банкетные, гостиные, но и святая святых, мастерские и лаборатории, пусть и после пробуждения в одной из них уже с новым лицом.       Когти нежно прошлись вдоль швов и стыков с собственной "скорлупой". Созерцание всегда успокаивало его, помогало сосредоточиться ещё с детских лет, когда он стоял у окна и часами глазел на рябящие лужи. Сейчас нужно было именно это: спокойствие, ясность ума. И, пожалуй, решительность. Нужно подготовить речь, написать королю, написать Солодее Бесстрашной, что с её родственником беда...       - К вам опять гости из Святилища! - крикнула из проёма Логима, - Говорят, мол, их предводителя оклеветали! И вообще ему нужна ваша помощь!       - Передайте им, что я буду вести переговоры только лично с ним, когда я назначу нашу встречу! - крикнул Лурьен.

***

      - Дар источнику Шёлка! Дар истинной святости! Чтобы нить не прервалась! Чтобы песнь не утихла! Отныне навеки! - их голоса были всё ближе, всё прекраснее...       Она ждала их долго и трепетно. Она прислушивалась к малейшему дрожанию нитей... Пелена проклятого сна была сильна, но Шёлк умела ждать. Ещё десятилетие или чуть больше - остатки злого заговора тех, кого она нарекла своими дочерями, исчезнут из священной песни, и она вновь будет властвовать, как и столетия тому назад. Пред шёлковой дланью преклонятся правители, тысячи голосов вознесут хвалу от жарких глубин и до венца Цитадели. И дети её разделят этот миг ликования. Нужно только подождать, нужно только ещё чуть-чуть...       Она чувствовала, как дочь дочерей её названных дочерей приближается. В ней был её дар, но слабый. Связь истончалась с каждым поколением. Ей нужно было больше сильнее и ближе к тем самым неблагодарным...       Вот, заскрипели платформы. Вот, донеслись её хрипы. Вот, она уже брошена пред коконом.       - З-за ч-что? - пролепетала она, - Ч-то я с-сделала?.. Зач-чем... - её голос дрожал от боли и ужаса, в нём слышались отчаяние и мольба о хотя бы ответе.       "Нет, не так подобает приветствовать Нас, дитя"       Она опутала ткачиху нитями шёлка, шёлк устремился к ней, а с ним и воспоминания, боль, ужас... Это было отвратительно, но сейчас любой шёлк не помешает. Ни одна из них не радовалась, ни жаждала соединиться, все боялись и страдали.       "Неблагодарные... или неведающие своего счастья"

***

      - А теперь я аккуратно навожу инъектор, - Горготт взлетел и пододвинул "копьё" аппарата ближе к только что пробитому отверстию в подпевале, - и оператор активирует...       Гесси вдавила кнопку, руны звякнули шёлк выстрелил в пациента... И зазвенел, заплясал прямо-таки. Ему завторил шёлк в катушке и нити, привязанные к иглам для зашивания. А потом пациент запел, словно и не было дыры, словно он не чувствовал боли и слабости. К его голосу присоединились голоса пациентов отходящих от операций. Шелкомухи заметались в лампах, а ждавшие подпевалу хоровики присоединились к общей песни.       "Что это, мать его такое!" - подумала Кела и её мысли практически слово в слово повторили из коридора. Она едва не выронила скальпель от испуга. Гесси просто замерла, Плифий почему-то хлопал, у Горготта, хотя из-за вуали это было не так заметно, отвисла челюсть. Талина и Ордрис, которые сегодня весь день были словно пьяные после песнопений, на которые их утащил Лоуэл, сидели на полу, видимо, тоже уронив челюсти от шока. А песнь гремела, словно пели не живые жуки, а автоматоны...       Когда всё стихло, пациент был уже, кажется, мёртв, как и Ордрис.       - Какого полудохлого кара это всё! - проорал Горготт, трясясь, как желе, - Что это было?! Что мы скажем в наше оправдание... - последнее он простонал с таким отчаянием, словно ему уже вынесли приговор на пожизненное без посмертного искупления.       - Такова была воля Шёлка, - спокойно сказал Плифий, - Не мы устроили этот концерт, не мы растрясли инъектор, не мы, друг мой, властвуем над шёлком.       Горготт медленно опустился на пол, его всё ещё трясло.       - Мы сделаем так же, как всегда, когда кто-то умирает, - твёрдо сказала Кела, - Передадим его похоронщикам, скажем, что он не встал.       - Любезные, - вдруг, процедила Гесси, - Давайте мы сначала выключим запись и что-нибудь сделаем с цилиндром, а то наш расчудесный план отправится под хвост к тараканам. Вы ведь хотите и дальше врачевать? Вот, тогда быстро разберитесь с главной уликой. И подумайте о путях отступления, если ваша жизнь вам ещё дорога.