stall

      Большую часть поездки в машине мы с Гарри молчали, музыка заполняла пространство, которое наши голоса оставляли пустым.       Те несколько слов, которые произнес Гарри, были указаниями дороги, и на данный момент я не удивлюсь, если мы окажемся на заброшенном поле, где я буду похороненной.       Он потребовал, чтобы по дороге я заехала к себе домой и забрала фотоаппарат, но когда я спросила, зачем, получила в ответ все то же пренебрежительное «это сюрприз».       Я тянусь к стереосистеме, меняю песню и чувствую на себе взгляд Гарри. Волосы на моем теле вставали дыбом большую часть того времени, что я была с ним в машине, то ли из-за того, что я была заперта в таком замкнутом пространстве с этим мужчиной, то ли из-за того, что он не переставал пялиться на меня.       Большинство людей не стали бы так откровенно пялиться на кого-то, или чувствовали бы себя неловко из-за того, что их застукали за этим, но только не Гарри. Ему совершенно не стыдно.       — Ты часто так делаешь, — говорит он, и я бросаю на него быстрый взгляд, прежде чем снова сосредоточит его на дороге.       — Делаю что?       — Не дослушиваешь песню до конца, ты всегда включаешь следующую, — он заявляет, что это его не беспокоит, скорее, это просто наблюдение.       — Наверное, это привычка, — отвечаю я, не совсем понимая, к чему он клонит.       — Какие еще у тебя есть привычки? — Спрашивает он, наклоняясь и кладя руку на консоль.       — А почему тебя это волнует? — Спрашиваю я, все еще озабоченная тем, что вообще оказалась в этой ситуации.       Я до сих пор не могу понять, что Гарри вообще делает и почему он так настойчиво пытается вломиться в мою жизнь. Не знаю, чего он от меня хочет, кроме одного совершенно очевидного.       Но он может получить это где угодно и когда угодно, от кого только захочет, в чем я уверена, так почему же он так заинтересован именно во мне?       — Не волнует, — прямо отвечает он, и я в замешательстве морщусь.       — Тогда зачем спрашиваешь?       — А почему нет?       Я стону, крепче сжимая руль. Я застряла в машине с гребаным загадочным пятилетним ребенком.       — Ты когда-нибудь отвечаешь прямо? — Спрашиваю я вслух, не зная, смогу ли выдержать еще один его загадочный или уклончивый ответ, не выскочив из машины и не захлопнув за собой дверь.       — Когда это необходимо.       — Чего, очевидно, никогда не бывает, когда дело касается тебя, — бормочу я, снова бросая на него взгляд, когда мы останавливаемся на светофоре.       — Очень наблюдательно с твоей стороны, — ухмыляется он. — Так скажи, думала ли ты обо мне эти три года?       Его вопрос застает меня врасплох, и мое сердце учащенно бьется, когда я думаю о том, отвечать честно или нет.       С чего бы ему спрашивать о чем-то подобном? Для человека, которому все равно, он задает чертовски противоречивые вопросы.       — Иногда, — отвечаю я как можно более расплывчато, никоим образом не планируя давать ему понять, что он постоянно был в моих мыслях с тех пор, как я видела его в последний раз.       — Я думал о тебе, — говорит он, протягивая руку, чтобы намотать прядь моих волос на пальцы, и мое сердце подскакивает к горлу. — Не мог выбросить из голову эти невинные голубые глазки.       Загорается зеленый свет, и я разгоняюсь сильнее, чем предполагала, отчего издаю испуганный писк, когда набираю скорость и нажимаю на тормоз, чтобы сбавить ее.       На самом деле сегодня мне не нужен штраф за превышение скорости вдобавок ко всему остальному.       Гарри усмехается себе под нос, снова кладя руку на подлокотник:       — Давно хотел спросить, это тоже твоя привычка — оставлять чаевые своим партнерам на одну ночь, прежде чем сбежать на следующий день?       Вся кровь приливает к моему лицу, и я буквально подумываю о том, чтобы выпрыгнуть из движущегося автомобиля:       — Ты помнишь это?       Софи надоедала мне этим несколько месяцев после того, как я ей рассказала, и я до сих пор помню, как она скорчилась в слезах и истерике, когда я объяснила ей, что именно сделала.       — Это трудно забыть, — улыбается он, и мне не нужно отрывать взгляд от дороги, чтобы понять, какое веселое выражение появилось на его лице.       — Ну, нет, это не привычка. Ты был первым и последним, с кем я сделала что-то подобное, — бормочу я, надеясь, что мы скоро доберемся до точки назначения, и я смогу выйти из этой машины.       Я не могу смириться с тем, что нахожусь с ним в замкнутом пространстве. Мне кажется, что мое тело сжимается от напряжение, которое только усиливается с каждым разом, когда мы оказываемся рядом друг с другом.       Гарри откидывается на спинку кресла, проводя пальцами по волосам:       — Для меня ты тоже стала первой и последней.       Я поворачиваюсь к нему лицом, проверяя, правильно ли я его расслышала:       — Что, прости?       Челюсть Гарри плотно сжата, на этот раз он смотрит на дорогу впереди, и я снова сосредотачиваюсь на вождении, уверенная, что убью нас обоих, если не соберу всю свою силу воли, чтобы не смотреть на него.       — Когда мы виделись тогда, в последний раз, я никогда раньше не делал ничего подобного, — признается он, сохраняя невозмутимый тон.       Я фыркаю, не в силах это сдержать:       — Ты что, прикалываешься надо мной? Может, я и наивна, но у меня работают мозги. Ты же не можешь на самом деле ожидать, что я поверю, будто это был твой первый секс на одну ночь.       Гарри опирается локтем на дверцу машины, подпирает подбородок и улыбается:       — Вовсе нет, у меня их определенно было предостаточно.       У меня действительно вот-вот заболит голова от того, насколько он сбивает меня с толку.       — Тогда что ты имел в виду, говоря, что я была для тебя первой и последней?       Гарри молчит несколько секунд, как будто пытается придумать, как сформулировать свой ответ:       — Просто… Рядом с тобой все по-другому.       — Вау, спасибо, что так конкретно ответил на все мои вопросы, — невозмутимо отвечаю я.       Гарри смеется, громко и искренне, и это один из немногих случаев, когда я слышу его смех, в котором нет ни озорства ни злорадства.       — Вот по этому чувству юмора я и скучал.       Мое сердце замирает от его признания в том, что он скучал по мне, и я задаюсь вопросом, действительно ли он хотел в этом признаться, или это вырвалось случайно.       Хотя, когда речь заходит о нем, ничто не кажется случайным. Каждая деталь поведения Гарри кажется тщательно продуманной и просчитанной или завуалированной каким-то скрытым мотивом.       — Остановись на парковке слева, — он делает жест рукой, и я поворачиваю и следую в этом направлении.       Мое замешательство только усиливается, когда я вижу, куда он меня привел.       — Почему мы в океанариуме? — В полном недоумении спрашиваю я, отстегивая ремень безопасности.       Гарри делает то же самое и протягивает руку, чтобы взять меня пальцами за подбородок:       — Перестань задавать столько вопросов и возьми свою камеру.       Я поджимаю губы и вздыхаю. Мне не нравится не знать, что я делаю и что происходит. Мне не нравится быть спонтанной, это заставляет меня нервничать.       Спонтанность это что-то такое, о чем я никогда не говорила вслух. Моя мама всегда придерживалась строгого распорядка, и все должно было делаться по плану, без вопросов.       Мне всегда указывали, что носить, как себя вести, кто я такая, и не было места для споров по этому поводу. Я всегда чувствовала себя скорее маминой куклой, на которой она привыкла демонстрировать свои родительские способности.       Я перекидываю ремешок с фотоаппаратом через плечо, закрываю дверь машины и запираю ее, следуя за Гарри и чувствуя, как меня гложет неуверенность.

---------------------

      Океанариум потрясающий. Мы стоим в стеклянном туннеле, окруженные всеми формами морской жизни. Такое ощущение, что мы погрузились в другой мир.       Тут довольно тихо, вокруг не так много других посетителей, и я предполагаю, что это просто из-за понедельника. Большинство людей на работе или в школе, и технически меня здесь тоже не должно быть.       Я должна благодарить за это Гарри.       Мужчина у главного входа, который занимался регистрацией гостей, похоже, знал Гарри. Я предполагаю это по тому факту, что нас впустили бесплатно. Я спросила, почему, и снова не получила прямого ответа.       Кто он такой? Какая-то местная знаменитость, у которой есть связи везде, куда бы он ни пошел?       Возможно, он главарь мафии, который управляет городом в составе преступной группировки.       Кажется, я смотрю слишком много фильмов.       Я стою рядом с Гарри, и мы оба наблюдаем за морскими обитателями, скользящими над нами. Кажется, что они летают, просто проплывая мимо.       Мы остались здесь только вдвоем с тех пор, как он привел меня в этот туннель, и у меня такое чувство, что я заключена в кокон, в котором существуем только мы с Гарри.       — Я никогда раньше не бывала в океанариуме, — признаюсь я, восхищаясь волшебной картиной, окружающей нас.        — Правда? — Гарри удивленно смотрит на меня.       Я киваю, протягиваю руку и провожу пальцем по стеклу, улыбаясь, когда над ним проплывает скат:       — Думаю, я многого еще не сделала.       Беспокойство, которое я испытывала из-за Гарри, рассеялось, и я чувствую себя более расслабленной. Мне все еще кажется странным делать что-то подобное с ним. Что-то такое приятное и нормальное.       — Я часто прихожу сюда, и меня это успокаивает, — признается он, и я хватаюсь за ту малую толику информации о нем, которую он выдал, откладываю ее в памяти, собираю все кусочки, которые могут сойтись воедино, чтобы разгадать тайну, которой является Гарри.       — Дух захватывает, — говорю я, ловлю взгляд Гарри и вижу, что он смотрит на меня, а не на стекло.       Я смотрела по сторонам, как лань, и была поражена, как маленький ребенок, который видит что-то впервые. Уверена, он, должно быть, считает меня смешной.       В его взгляде появляется мягкость, которой я раньше не замечала. Я так привыкла к тому, что он всегда выглядит высокомерным, хитрым или с жестким выражением лица, что меня поражает эта перемена.       Этого достаточно, чтобы у меня снова перехватило дыхание.       — Да, — соглашается он. — Совсем как ты.       Я снова опускаю взгляд на стекло, моя кожа горит. Я не знаю, как ответить на нехарактерный для него милый комплимент.       Энди говорил мне, что я красивая, и Софи тоже, но ни разу это не было похоже на то, как когда эти слова исходили от Гарри.       Сейчас в нем есть что-то совсем другое. Он кажется беззащитным и расслабленным. Осмелюсь сказать, даже наслаждающимся.       В этом есть определенная доля невинности, за этим нет сексуального умысла, я не беспокоюсь о том, что меня загонят в угол и мне придется бороться со своими желаниями. Я не переживаю о том, что он будет делать то, что обычно делает каждый раз, когда мы оказываемся рядом.       Гарри легонько толкает меня в плечо и указывает на мою камеру:       — Я привел тебя сюда не для того, чтобы она просто висела у тебя на плече вместо сумочки.       Я вопросительно смотрю на него, хватая свой фотоаппарат:       — Ты привел меня сюда только для того, чтобы я смогла сделать фото?       Гарри ухмыляется, положив руки на перила и глядя на проплывающих мимо рыб:       — Ты сказала, что любишь фотографировать что-то красивое, а это место показалось мне идеальным для этого.       Я наблюдаю за ним, за тем, как голубые блики от воды танцуют на его лице, и тепло разливается в моей груди.       Это было не то, чего я ожидала от него, но, как обычно, Гарри остается верен своей способности удивлять меня каждый раз, когда я меньше всего это ожидаю.       Я стараюсь не слишком задумываться об этом, даже о том факте, что он помнит наши разговоры многолетней давности, или о том, что он сделал жест поощрения к тому, что, как я призналась, я так давно хотела сделать.       То, что он говорит, и то, что он делает, всегда так противоречиво.       Я снимаю крышку с объектива своего фотоаппарата, включаю его и поднимаю, чтобы сфокусировать взгляд на объективе, решая, что именно я хочу запечатлеть.       Меня охватывает возбуждение, когда я начинаю фотографировать, и улыбаюсь, когда передо мной появляются кадры, которые передают то, как я вижу жизнь передо мной.       Все настолько величественно, что кажется почти инопланетным, как будто наблюдаешь за жизнью на другой планете.       Большая акула кружит вокруг нас, и я сразу же начинаю пытаться сфотографировать ее как можно лучше, чтобы показать, насколько великолепным является это гладкое существо, его силу и красоту, которые оно так легко воплощает в себе.       — Почему ты фотографируешь именно акулу? — Спрашивает Гарри, с любопытством глядя на меня, облокотившись на перила.       — Она прекрасна, — рассеянно отвечаю я, сосредотачивая свое внимание на существе.       — Но это же хищник, — говорит он, и я отвожу камеру от своего лица, чтобы увидеть, как он хмурится.       — Это не значит, что она не может быть красивой.       — Это убийца по натуре, — Гарри хмурится. — Что в этом прекрасного?       Я поворачиваюсь к нему лицом и кладу руку на перила:       — Природа ничего не может с этим поделать, она не может контролировать это, но в этом все равно есть красота. Что-то может быть и жестоким и нежным одновременно, иногда красота скрывается во тьме. Даже если некоторые люди этого не замечают, это не значит, что ее там нет.       Гарри хмурится еще сильнее, его взгляд скользит по моему лицу, как будто он пытается что-то понять. Он отворачивается, наблюдая за проплывающей мимо акулой, поднимает руку, чтобы потрогать свою нижнюю губу, и выглядит так, словно глубоко задумался.       Я быстро поднимаю камеру и фотографирую его, пытаясь одновременно запечатлеть и расшифровать мужчину, стоящего передо мной.       Он выглядит потрясающе красивым, но в то же время страдает от того, что сидит у него в голове.       Звук затвора, кажется, выводит Гарри из состояния транса, и он смотрит на меня, приподняв бровь:       — Ты меня сфотографировала?       Я слегка отодвигаю камеру от своего лица, ухмыляюсь и пожимаю плечами:       — Может быть.       Гарри улыбается в ответ, и я делаю еще один снимок, стараясь сохранять искреннее выражение его лица.       Мне кажется, что я запечатлеваю моменты настоящего Гарри, того, кого он прячет за завесой своего обычного грубого поведения.       Я только еще больше очарована и заинтригована этим, он — загадка, к тому же вызывающая привыкание.       Гарри выпрямляется, поворачивается ко мне и кладет свои руки поверх моих на камеру, отводя ее от моего лица.       — Можно мне? — Спрашивает он, переводя взгляд с камеры на мое лицо.       Я бросаю на него подозрительный взгляд, киваю и передаю ему в руки свою камеру.       Чо он задумал?       Гарри отступает назад, подносит камеру к лицу, улыбается и направляет ее на меня.       Я закрываю лицо руками:       — О, нет, Гарри, пожалуйста, не надо. Ненавижу, когда меня фотографируют.       Я всегда чувствую себя такой незащищенной и неловкой перед камерой. Мой комфорт находится за ней, а не перед.       Гарри поднимает брови, глядя на меня поверх камеры:       — Эбби, посмотри на меня.       Я медленно опускаю руки, обхватываю свои плечи и с тревогой смотрю на него.       — Такая прелесть, — бормочет он, фокусируя взгляд через линзу. — Хочу, чтобы ты увидела то, что вижу я.       Мой желудок сжимается, когда я наблюдаю за ним, и я чувствую себя неловко и неуместно, когда он начинает щелкать фотоаппаратом, делая снимки, и подходя все ближе.       Я смотрю на него из-под опущенных ресниц, чувствуя себя совершенно уязвимой.       — Что произносят пчелы, которые производят молоко? — Вдруг спрашивает он, и я смущенно смотрю не него, прикрывая щеки ладонями, чтобы скрыть румянец, пока он продолжает делать фото.       — Что?       Гарри ухмыляется, облизывая губы, прежде чем ответить:       — Бзуууу.       Я прыскаю от смеха и недоверчиво улыбаюсь ему. Он что, действительно пошутил?       Это была ужасная шутка, но в его устах она стала веселой. Я никогда не видела в нем такой глупой стороны.       Гарри делает несколько снимков и опускает камеру, выглядя довольным собой:       — Идеально, как раз то, что я хотел.       — Это была ужасная шутка, — усмехаюсь я, качая головой.       — Зато сработала, — замечает он, возвращая мне камеру. — Посмотри.       Я беру фотоаппарат, переводя взгляд с него на Гарри, поворачиваю его, чтобы посмотреть на экран с обратной стороны и на сделанные им снимки.       Я просматриваю первые фотографии, где я выгляжу робкой и смущенной:       — Так ты выглядишь, будучи такой, какой тебя хотят видеть все остальные, — говорит он, стоя рядом со мной и наблюдая за моей реакцией.       Я продолжаю листать, пока не добираюсь до тех снимков, где он рассказал мне эту ужасную шутку, и мои брови хмурятся, когда я смотрю на изображение.       Я почти не узнаю себя, выглядя такой беззаботной на фотографии. Никогда не видела себя такой уверенной в себе, такой лишенной застенчивости и моей мучительной неуверенности в себе.       — А это, — говорит Гарри, постукивая пальцем по экрану. — Это то, что я вижу, когда смотрю на тебя.       Я ошеломленно молчу, пытаясь переварить все, что он только что сказал. Никогда в моей жизни никто не делал что-то, что заставляло бы меня чувствовать, что он видит меня насквозь, что он отражает то, кем я хотела бы быть, а не то, какая я есть.       С этого момента я понимаю, что окончательное вляпалась. Все мои надежды избавиться от власти Гарри надо мной полностью рухнули, его когти прочно вонзились в меня, и я чувствую, что добровольно позволила ему взять себя в заложники.       Гарри — запретный плод, но, без сомнения, это то, перед чем я не смогу устоять.       Я в полном дерьме, когда дело касается этого мужчины.