stall

      Плечи Гарри расслабляются, и я кладу свои руки поверх его, убирая их от своего лица, чтобы попытаться создать некоторую дистанцию.       Я разберусь со всеми мучительными вопросами, которые хочу задать Гарри позже, хотя нет ни малейшей надежды на то, что получу от него ответы.       Думаю, сейчас я просто хочу убедиться, что он, по крайней мере, стабилен? Это подходящее слово? Может быть, хотя бы в безопасности.       Внутри него таится что-то темное, что, похоже, терзает каждую его частичку, и я не могу избавиться от фразы, которая вертится у меня в голове.       «Я не настолько везучий.»       Услышав это в сочетании с саморазрушительной смесью препаратов на столе, я испытываю глубокое горе.       Никогда бы в жизни я не подумала, что нечто подобное может исходить от обычно стойкого и уверенного в себе мужчины, с которым я проводила время.       Я не знаю, как ему помочь, и не понимаю, в чем он нуждается, но очевидно, что лучшее, что я могу сейчас сделать, — это составить ему компанию.       Мне просто нужно понять, как я собираюсь пережить ночь рядом с ним, потому что даже когда он абсолютно расстроен, он поражает меня тем, насколько красив.       — Иди присядь, я принесу тебе воды, — говорю я, ободряюще сжимая его руки и отпуская их.       — Воды? — Спрашивает он, глядя на меня так, словно я только что предложила ему выпить средство для мытья посуды.       — Да, воды, тебе нужно протрезветь, — строго отвечаю я, поднимая брови и переводя взгляд на бутылку виски, а затем снова на его лицо.       Его губы изгибаются, когда он смотрит на меня:       — Вода не отрезвит меня после кокаина и валиума, милая.       — Ну, я ничего об этом не знаю, но вода лучше, чем то, что ты пил раньше, — я решительно поджимаю губы.       — Трогательно, — Гарри поднимает брови.       Если бы три года назад вы сказали мне, что однажды я буду предлагать стакан воды мужчине, с которым познакомилась в том грязном клубе, после того, как он перебрал с наркотиками и алкоголем, я бы ответила вам, что вы сошли с ума.       Но все изменилось так, что теперь это я та, кто сошел с ума.       Честно говоря, я в шоке от того, насколько трезвым кажется Гарри, хотя я никогда раньше и не встречала никого, кто принимал бы подобные вещи.       Он даже не кажется хоть капельку пьяным. Я знаю, что он умеет держать себя в руках, но не знаю, насколько была полна бутылка, когда он начал ее пить.       Может быть, он не человек? Это бы многое объяснило.       — Садись, — повторяю я, указывая на его кожаный диван.       — С годами ты стала такой властной, — он одаривает меня почти гордой улыбкой.       Его настроение улучшилось с того момента, как я согласилась остаться. Напряжение и подавленность исчезли, а мне трудно уследить за тем, как быстро меняется его настроение.       — Только когда дело касается тебя, — язвительно отвечаю я.       — Не люблю, когда мне указывают, что делать, — упрямо напоминает он мне, но в его голосе слышатся игривые нотки.       — Гарри, — предупреждаю я, ни в коем случае не чувствуя себя игривой после того, как проснулась и примчалась сюда на дерьмовое шоу, свидетелем которого я только что стала.       Он поднимает руки в знак капитуляции и пятится к дивану с невинной улыбкой:       — Хотя, Эбби, для тебя я мог бы сделать исключение. Ты такая горячая, когда приказываешь.       Я закатываю глаза, мне уже надоело его приподнятое настроение:       — Просто сядь уже.       Он прикусывает губу, тихо смеясь, и поворачивается, чтобы подойти к своему дивану, плюхается на него, пристально наблюдая за мной.       — Где у тебя стаканы? — Спрашиваю я, обходя барную стойку и направляясь к кухонному гарнитуру.       — Шкафчик над раковиной.       Я наливаю воду, подхожу к нему и протягиваю стакан, прежде чем сесть на противоположный конец дивана.       Сложив руки на коленях, я смотрю на него, а он поднимает брови, глядя на меня поверх своего бокала, и медленно пьет.       — У кого-то улучшилось настроение, — говорю я, видя, как он ухмыляется, глядя в стакан, прежде чем ставит его на кофейный столик.       — У тебя есть способ улучшать мое настроение, — он откидывается на диван, кладет руку на спинку и смотрит на то большое расстояние, которое я установила между нами на диване, что, кажется, забавит его.       — Правда? — Удивленно переспрашиваю я, чувствуя легкий трепет в животе.       — Да, и это расстраивает.       — Оу… — Мои брови хмурятся. — Прости.       — Ты просто не можешь не произносить это слово, не так ли? — Спрашивает он, наклоняя голову.       — Почему тебе это так не нравится? — Интересуюсь я, удивляясь, почему он так непреклонен в этом.       — Извинения, так же как сожаления и чувство вины, — бессмысленны в этой жизни и ничего не меняют, — констатирует он будничным тоном.       Я задумчиво поджимаю губы, глядя на свои руки, все еще пытаясь понять, почему он так себя чувствует.       — А я думаю, они важны, — робко защищаюсь я. — Чувство вины означает, что ты знаешь, что поступил неправильно, сожаление значит, что ты жалеешь, что сделал это, а извинением ты показываешь это.       — Мы все делаем выбор в жизни, и ты должна принимать его, а не извиняться за него, — твердо заявляет он, не выказывая никаких признаков того, что собирается изменить свою позицию.       — Но что, если ты причинишь боль кому-то, кто тебе дорог? Ты не пожалеешь об этом и не захочешь извиниться? — Продолжаю настаивать я.       Гарри непонимающе смотрит на меня и пожимает плечами:       — Для этого мне нужно было бы заботиться о людях, но я этого не делаю. Если что-то, что я делаю, причиняет кому-то боль, это их проблема, а не моя.       — Так ты никогда ни перед кем раньше не извинялся? — Спрашиваю я, недоверчиво моргая.       — Никогда.       Это звучит так непривычно для меня. Я из тех, кто без промедления извиняется даже за то, в чем нет моей вины. Я так легко испытываю раскаяние, моя сверхактивная эмпатия никогда не желала никому зла. Поэтому я не могу понять человека, который за всю свою жизнь ни разу не извинялся.       — Значит, даже если бы ты сделал что-то ужасное, ты бы не попросил прощения?       — С чего ты взяла, что я еще не сделал ничего ужасного? — Спрашивает он, и мое лицо вытягивается, когда я еще больше отстраняюсь от него.       Я чувствую себя неловко из-за серьезного тона его голоса, не зная, что ответить на вопрос. Мне всегда нравится видеть в людях хорошее. Это скорее проклятие, чем дар, и часть меня все еще пытается делать это и с Гарри. Я знаю, что он может быть немного придурок, но я никогда не представляла, что он когда-нибудь совершит что-то по-настоящему ужасное.       — Мир — нехорошее место, милая, люди — ужасные эгоистичные создания, которые причиняют только боль, — его голос становится более мягким, как у родителя, пытающегося объяснить своему ребенку, что Санта Клауса не существует.       — Значит, ты считаешь, что и я ужасная? — Тихо спрашиваю я, теребя край кофты и не отрывая взгляд от своих рук.       Гарри на мгновение замолкает, пока я не слышу, как скрипит диван, и не чувствую, как он пододвигается, чтобы сесть рядом со мной.       Его рука берет меня за подбородок, заставляя посмотреть на него, его глаза ищут мои, и он выглядит смущенным собственным ответом:       — Нет, так я не думаю.       По моей коже пробегают мурашки, когда он проводит большим пальцем по моей нижней губе:       — Я много чего думаю о тебе, Эбби, но только не это.       Я резко сглатываю, когда его рука обхватывает мой подбородок, а взгляд скользит по моему лицу, оценивая реакцию:       — Если бы только не эти твои постоянные нравоучения.       — А с ними что не так? — Спрашиваю я, прерывисто выдыхая.       — Если бы не они, — говорит он, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах, и каждая клеточка моего тела становится словно парализована. — Я мог бы поцеловать тебя прямо сейчас, как я хочу.       Блять.       Мое сердце бешено колотится, когда я пытаюсь собрать в кулак остатки самообладания, которые еще остались.       Я не могу так и дальше.       Я удивлена, когда Гарри поднимает голову, и я смотрю на него, когда он берет меня за руку, подносит мою ладонь к своим губам, целует ее, а затем прижимает к своей щеке:       — Но я здесь, если ты захочешь меня, Эбби.       Это, должно быть, какая-то нечеловеческая пытка. Каждый дюйм моей души кричит о том, чтобы я поцеловала его, снова почувствовала эти мучительные губы на своих.       Я задерживаю дыхание, закрываю глаза с болезненным выражением лица, используя силу воли, о которой я даже не подозревала:       — Я не могу.       Гарри еще раз целует мою ладонь и убирает ее со своего лица:       — В какой-то момент мы всегда поддаемся своим самым мрачным желаниям, дорогая, и я буду рядом, когда это сделаешь ты.       Он отстраняется, откидываясь на спинку дивана и наблюдая за моим внутренним спором.       — Ты должен прекратить делать такие вещи, Гарри. Ты не можешь продолжать ставить меня в такое положение, — разочарованно вздыхаю я, глядя на него как можно суровее.       — Я бы никогда не стал навязываться тебе, Эбби, никогда, — выражение лица Гарри становится серьезным. — Может, я и придурок, но согласие для меня очень важно. Я ничего не делаю, кроме как предлагаю тебе то, чего ты действительно хочешь.       — Я не сделаю Энди больно, — твердо заявляю я. — Я могу быть твоим другом, но не больше.       Губы Гарри кривятся, и он тихо смеется:       — У меня нет друзей, милая. Только бизнес и секс — все остальное меня не интересует.       — Так кто же я тогда?       — Ты, — Гарри делает паузу, задумчиво поджимая губы. — Сбиваешь с толку. Я не собираюсь заставлять тебя изменять этому твоему парню-идиоту, — говорит он, подперев голову кулаком и положив согнутую руку на спинку дивана. — Но и останавливать тебя я тоже не собираюсь.       — Я не поступлю так с ним, Гарри, это неправильно. Я бы так ни с кем не поступила, — говорю я, пытаясь подчеркнуть, что это то, во что я твердо верю.       Я чувствую себя лицемеркой, говоря это, потому что, как бы мне ни хотелось верить, что я бы никогда этого не сделала, Гарри — единственное, что доказывает обратное.       — Разве это не утомительно — быть такой преданной кому-то, кто даже не позволяет тебе быть той, кем ты есть на самом деле? — Он склоняет голову набок, похоже, искренне заинтересованный моим ответом.       — Что? — Я вздрагиваю и отворачиваюсь. — Ты его даже не знаешь.       — Знаю достаточно.       — Он хороший человек, Гарри, — защищаюсь я, чувствуя легкую обиду, в основном из-за того, что вопрос Гарри попал слишком близко к сердцу.       — Ты правда в это веришь? — Гарри поджимает губы, борясь с улыбкой. — Это он тебе так говорит?       — Да, — отрезаю я.       Гарри кивает, опуская уголки губ:       — Что ж, позволь мне открыть тебе маленький секрет, Эбби, — он наклоняется вперед, не сводя с меня глаз. — Хорошим мужчинам не нужно говорить, что они хорошие, и они не обращаются с женщинами так, как он обошелся с тобой той ночью в клубе. Возможно, я эгоистичный придурок, делаю вещи, от которых большинство людей пришли бы в ужас, но, по крайней мере, я не пытаюсь притворяться, что это не так. На самом деле тебе стоит беспокоиться о тех, кто пытается это скрыть. Они — волки в овечьей шкуре, которые всегда будут охотиться на таких маленьких ягнят, как ты.       Я отшатываюсь от него, на моем лице отражается беспокойство:       — Хочешь сказать, что думаешь, что Энди собирается причинить мне боль?       Слова Гарри проносятся у меня в голове, как торнадо, и я пытаюсь их осмыслить. В том, как он это произнес, есть что-то такое, что заставляет меня подумать. Будто он знает какой-то секрет, которого не знаю я. Не могу представить, чтобы Энди причинил кому-то боль. Он всегда был таким нежным, таким любящим. Поначалу он казался даже слишком хорошим, чтобы быть правдой. Он был само совершенство.       Я имею в виду, что после первого года все начало немного меняться, но я просто списала это на то, что прошел конфетно-букетный период. Я больше не смотрела на него сквозь розовые очки, а это случается в любых отношениях.       — Ради его же блага, ему лучше этого не делать, — он поднимает брови, предупреждая меня.