stall

      Я больше не видела Гарри и ничего о нем не слышала с тех пор, как месяц назад ушла из его дома, и это не может не ранить меня, из-за чего я чувствую себя глупо и нелепо.       Все мои сообщения оставались без ответа, и я проводила дни на работе, ощущая трепет надежды в животе, но все это рушилось и сгорало в ту минуту, когда я понимала, что это вовсе не он входит в дверь.       Однажды вечером, когда я попыталась прийти к нему домой, чтобы спросить, что я сделала не так, что он перестал отвечать на мои звонки, было то же самое, что и в предыдущие 30 дней, — ничего.       Я не знаю, чего еще мне следовало ожидать. Дура внутри меня думала, что что-то могло измениться между мной и Гарри после той ночи, что мне удалось сблизиться с ним и начать собирать вместе кусочки загадочной головоломки его жизни.       Наверное, я по-идиотски подумала, что, может быть, он не это имел в виду, когда сказал, что я ему безразлична, что какая-то часть его души питает ко мне ту же привязанность, что и я к нему, но все это было разрушено первой неделей полного молчания.       Все это время я хандрила, все больше и больше злясь на себя за то, что у меня сжимается сердце, когда я думаю о нем, и, кажется, это все, что я делаю. Тот факт, что я так сильно по нему скучаю, только усугубляет мои саморазрушительные страдания.       У меня такое чувство, будто я потеряла что-то, что изначально мне даже не принадлежало, и чем больше я пытаюсь разобраться в этом, тем больше запутываюсь.       Как будто он подвесил эту надежду на конце ниточки, вне пределов моей досягаемости, только для того, чтобы разорвать ее как раз в тот момент, когда я собиралась за нее ухватиться. Я почти чувствую, что это было его намерением привести меня именно туда, куда он хотел, где, как он знал, я слишком глубоко увязла, чтобы выползти в одиночку, и оставил меня.       Я не могла избавиться от его лица, оно преследовало меня, когда я бодрствовала или спала. Мои сны становились все более яркими и мучительными. Иногда я просыпалась и могла поклясться, что чувствую запах его духов, витающий в моей комнате.       Какое-то время я волновалась, опасаясь, что, возможно, что-то случилось, чувствовала тошноту при мысли о том, что ему плохо или, может быть, ему наконец «повезло», как он бы выразился.       Ночи напролет я изучала описания препаратов, последствия смешивания всего, что он бездумно вливал в свой организм, пытаясь понять, как это работает или хотя бы как помочь.       Я даже потратила один жалкий день, обзванивая больницы в округе и спрашивая, не поступал ли кто-нибудь с его именем.       Это беспокойство быстро сменилось болью, когда Софи упомянула, что видела его в клубе на выходных, когда была там, и он, казалось, наслаждался жизнью и ни о чем не заботился. Я не могла объяснить ей, почему я так расстраивалась из-за этого, почему я вздрагивала при упоминании его имени или ее воспоминаниях о той ночи. Мне пришлось объясниться, когда она начала рассказывать мне о том, как он чуть не занялся сексом с одной из танцовщиц на диване у всех на виду, прежде чем вытащил ее из бара.       Я такая идиотка.       Я не имею права ревновать, у меня есть отношения, а Гарри волен поступать, как ему заблагорассудится. Но именно острая боль от того, что меня так небрежно бросили, заставляла меня большую часть ночей лежать, свернувшись калачиком на диване, листать снимки из океанариума на фотоаппарате и ругать себя за то, что я была такой легкомысленной. Теперь глупо плакать из-за этого.       Если мне нужны были какие-то заверения в том, что чувства, которые я испытывала к Гарри, были совершенно односторонними, и то, что так много значило для меня, не имело для него никакого значения, то это была еще одна пощечина.       Бывали дни, когда я была в ярости, совершенно взбешена тем, что он зашел так далеко, чтобы поставить под угрозу мои отношения, приложил столько усилий, чтобы соблазнить меня на то, чего, как он прекрасно знал, я бы себе не простила, и сделал это без малейшего чувства вины или раскаяния.       Мне следовало бы принять его слова ближе к сердцу, когда он сказал, что вина и раскаяние — это не то, что он привык испытывать, но моя наивность не хотела верить, что это действительно может быть правдой.       Единственный вопрос, который разрывает мой рассудок в клочья, — почему?       Почему он ворвался в мою жизнь только для того, чтобы сразу же уйти из нее, как только я поддалась ему?       Просто зачем он все это сделал?       Думаю, может, мне стоит просто признать, что он действительно получил то, что хотел. Но у меня внутри все сжалось, убеждая меня, что его интересовала только погоня, что мое сопротивление доставляло ему удовольствие, и как только он, наконец, добился своего, ему стало скучно и он просто потерял интерес.       Я знала, что все это игра, и снова моя глупая привычка верить в лучшее в людях подвела меня.       Не помогло и то, что отношения между мной и Энди стали напряженными. Его раздражало мое мрачное настроение. Первую неделю он казался озабоченным и заботливым, но вскоре это переросло в раздражение, и он сказал, что мне нужно перестать вести себя как ребенок.       Очевидно, я доставляла ему неудобства, будучи все время такой расстроенной. Ему нужно было сосредоточиться на работе, а он не мог этого делать, когда я усугубляла его стресс, пребывая в своей депрессии.       Он всегда указывал, что я веду себя эгоистично, поступая так с ним. Я ничего не могу поделать с переменой, которую заметила в Энди. Слова Гарри о нем прочно засели в моем мозгу, как коварный сорняк.       Может быть, дело не в Энди, а во мне.       Это только усугубляло мою невыносимую тоску.       Не могу сказать, что Гарри меня не предупреждал. * — Это нехорошо для тебя, Гарри, ты можешь пострадать, — я пытаюсь урезонить его. Самоуверенная ухмылка сползает с его губ, когда он сокращает расстояние между нами, переводя взгляд на мое лицо: — Я мог бы сказать тебе то же самое, Эбби, и все же ты здесь.*       На самом деле я могу винить только себя.       Боже, я чувствую себя жалкой. Ненавижу то, что мне так не все равно, что кто-то, кого я едва знала, так быстро поглотил меня.       Я зависла над обеденным столом, сидя за очередным ужином с родителями Энди, возвращаясь к рутине того, как мы проводим большую часть наших субботних вечеров.       Сейчас я чувствую себя такой недовольной всем этим, что вещи, которые я когда-то просто выполняла, не задавая вопросов, теперь вызывают у меня беспокойство и скуку.       Все кажется таким серым по сравнению с тем буйством красок, которое Гарри принес в мою жизнь.       Я перекладываю еду в тарелке с тем же выражением лица, которое было у меня на протяжении нескольких недель, и, по-моему, сегодня вечером я не услышала ни слова из того, что кто-то сказал.       Все вокруг, кажется, напоминает мне о Гарри, я не могу убежать от него.       Зеленый кулон с лунным камнем, висящий на шее матери Энди, весь вечер неотрывно смотрит на меня, напоминая об этих зеленых глаза, которые, казалось, читали мои мысли.       Запах виски, которое его отец потягивает весь вечер, мучительное напоминание о том аромате, который наполняет мои чувства, когда его губы приближаются к моим.       Даже дурацкая картина с бабочками на стене будто дразнит меня, наполняя мои мысли образами его рельефного торса и того, как татуировка в виде бабочки на его груди обычно выглядывает из-за небрежно расстегнутой рубашки.       Должно быть, именно так ощущается ад.       Энди кладет руку мне на колено, привлекая мое внимание, и я смотрю на него, видя раздраженный блеск в его карих глазах.       Он смотрит на мою тарелку, потом снова на меня, и я уже знаю, что он зол из-за того, что я не притронулась к ужину, считая, что я веду себя грубо и оскорбительно, не уделяя внимания блюдам, поданными его матерью.       Не понимаю, почему это вообще имеет значение, ведь это приготовила горничная, а не она.       — Это была прибыльная неделя, сынок, ты проделал фантастическую работу, соблюдая все условия наших контрактов, — хвалит его отец, и его тонкие губы растягиваются в гордой улыбке.       Я всегда считала отца Энди пугающим, что-то в нем напоминает мне политиков из новостей.       Энди выпячивает грудь, расправляет плечи и твердо кивает отцу:       — Спасибо, сэр, наша прибыль должна почти удвоиться с учетом изменений, которые я внес.       Из груди отца вырывается смешок, когда он вытирает свой круглый подбородок салфеткой:       — Это было гениально, наши клиенты будут платить более высокие страховые взносы за меньшее покрытие, даже не осознавая этого.       Энди улыбается. Он похож на гордого павлина.       — Извините, — я хмурюсь, глядя на его отца. — Разве это справедливо, что люди будут платить больше, думая, что получат лучшую медицинскую страховку, которой на самом деле не будет?       Пальцы Энди впиваются в мою ногу, и я вздрагиваю, переводя взгляд на него и видя улыбку, скрывающую гневную вспышку в его глазах.       Отец Энди одаривает меня ухмылкой:       — Не забивай свою хорошенькую головку такими вещами, дорогая, это работа Энди. Всего лишь бизнес.       Я моргаю, глядя на его отца, борясь с раздражением и обидой, переполняющими мою грудь из-за того, что со мной разговаривают, как с какой-то глупой маленькой девочкой.       — Извините, — улыбаюсь я. — Моя ошибка, просто у меня сложилось впечатление, что подобные действия незаконны, не говоря уже о том, что аморальны, но откуда же мне знать?       Энди застывает рядом со мной, хватает меня за руку и притягивает к себе, чтобы наклониться к моему уху:       — Хватит, просто сиди и ешь, а разговоры оставь мужчинам, дорогая, — шипит он.       Я поднимаю голову и недоверчиво смотрю на него.       Та Эбби, которую я знала, просто сидела бы там. Та Эбби вообще бы ничего не сказала.       Но, наверное, я просто больше не знаю ее.       Я срываю салфетку с колен, швыряю ее на стол, отодвигаю стул и вырываю руку из хватки Энди, когда поворачиваюсь, чтобы уйти.       — Ты куда? — Спрашивает Энди, совершенно шокированный моим резким и несвойственным поведением.       — На чертову кухню, где, очевидно, мое место, — огрызаюсь я, не оборачиваясь, распахиваю кухонную дверь и позволяю ей захлопнуться за мной.       Я подхожу к своей сумочке на кухонном столе, достаю из нее телефон и быстро пишу сообщение Софи.

Для Софи:

Отправлено в 19:30

Ты свободна сегодня вечером? Я хочу куда-нибудь сходить. Мне нужно выпить. Много выпить.

От Софи: Получено в 19:30 Кто это и что ты сделала с моей лучшей подругой?

Для Софи:

Отправлено в 19:31

У нее случилось достаточно дерьма сегодня, и ей нужно забыть об этом.

От Софи: Получено в 19:31 : (моя малышка. Мы с Джейкобом собираемся в placebo в 10 вечера. Заедем за тобой.

Для Софи:

Отправлено в 19:32

Увидимся позже х

      Прежде чем я успеваю обдумать свое опрометчивое решение, Энди врывается на кухню с совершенно разъяренным видом.       — Что, блять, с тобой не так? Как ты могла так опозорить меня? — Огрызается он, наступая ко мне, пока я не прижимаюсь спиной к кухонному столу.       — Что со мной не так? — Усмехаюсь я. — Со мной разговаривают, как с идиоткой, вот что не так.       На его лице появляется выражение, которого я раньше не видела. Что-то темное мелькает в его взгляде.       Энди обхватывает меня за руку, сжимая пальцами так сильно, что ногти впиваются в кожу:       — Ты сейчас же вернешься и извинишься, поняла? — Шипит он.       Я свирепо смотрю на него, чувствуя себя еще более разъяренной:       — Нет.       Его глаза сужаются, челюсть дергается от гнева:       — Что ты только что сказала?       — Сказала «нет», — повторяю я, поднимая брови.       Парень сильнее впивается пальцами в мою кожу, и я морщусь от боли:       — Эбби, сейчас же иди и извиняйся за то, что так унизила меня, — кипит он.       Я грубо выдергиваюсь из его хватки, шипя, когда его ногти оставляют царапины на моей коже.       — Пошел ты, — рычу я сквозь зубы.       Мне кажется, что все, что происходит дальше, происходит как в замедленной съемке. Энди отводит руку, и я отшатываюсь от него, когда он замахивается на меня.       Я закрываю глаза, готовясь к сильному удару, но этого так и не происходит.       Приоткрывая глаза, я вижу потрясенного Энди, который переводит взгляд с меня на свою руку всего в нескольких дюймах от моего лица.       — Эбби… — Шепчет он, не веря своим глазам, и все его лицо искажается сожалением.       Он обхватывает ладонями мое лицо, выглядя совершенно виноватым и испуганным:       — Милая, посмотри на меня, прости… Я бы никогда, я бы никогда не причинил тебе боль. Я не знаю, что на меня нашло. Поверь, я не хотел… — Заикаясь бормочет он. С каждым словом его голос становится все более отчаянным.       Я смотрю на него в ответ, на моем лице отражается обида, губы дрожат от осознания того, что он чуть не ударил меня.       Он гладит меня по щекам, обращаясь со мной так, словно я нежный цветок, который может рассыпаться в любой момент.       — Ничего подобного больше не повторится, слышишь меня? Я бы никогда не причинил тебе боль, милая, клянусь. Ты просто так разозлила меня, я ничего не мог с собой поделать. Не знаю, о чем я думал, мне очень жаль.       Я поднимаю руки, убираю его ладони от моего лица и прочищаю горло, чтобы успокоиться. Я даже не могу смотреть на него прямо сейчас.       Я все еще в шоке от того, что чуть не произошло, как будто мой мозг даже не может это осознать.       — Я ухожу, — говорю я, наблюдая, как в его глазах появляется обида. — Мне нужно уйти.       — Навсегда? — Он сглатывает, его голос дрожит от подступающих к глазам слез.       — Я не знаю, — отвечаю я, стараясь говорить как можно тверже. В данный момент я чувствую себя почти оцепеневшей, как будто мой мозг не справляется и только что полностью отключил любые эмоции.       — Хорошо, — кивает он, глядя в пол. — Тебе нужно немного времени, я понимаю.       Я прогоняю чувство вины из-за того, каким потерянным и грустным он выглядит. Понятия не имею, почему отдаленно чувствую жалость к нему даже после того, что только что произошло.       Схватив сумку со стола, я перекидываю ее через плечо и протискиваюсь мимо него к двери. В голове у меня стучит от миллиона мыслей.       — Эбби? — Тихо спрашивает он, когда я приближаюсь к двери.       Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть через плечо, и вижу, что он смотрит на меня опустошенными, налитыми кровью глазами.       — Я люблю тебя, — хрипит он, шмыгая носом и вытирая пальцами под глазами.       Он выглядит разбитым.       Я хмурюсь и прикусываю внутреннюю сторону щеки, наблюдая за ним.       Но могу только кивнуть, поднимая глаза к потолку и сглатывая комок в горле.       Я слышу всхлипы, отворачиваюсь, распахиваю дверь и выхожу, даже не обращая внимания на его родителей, и так быстро, как только позволяют ноги, направляюсь к входной двери.       Оказавшись на улице, я делаю глубокий прерывистый вдох и запускаю пальцы в волосы.       Мне нужно уйти, нужно сбежать от собственных мыслей. Нужно просто заглушить все это, пока я даже не забуду собственное имя.