stall

      Может быть, напиться до приезда сюда было не самой лучшей идеей.       Я ощущала себя в десять раз более неуклюжей.       Спотыкаясь, я хватаюсь за плечи Софи, и она протягивает руки, чтобы поддержать меня:       — Нормально? — Спрашивает она, повышая голос, чтобы перекричать музыку.       Я киваю и икаю, драматично покачивая головой:       — Я в поряяяядке.       С тех пор как мы приехали сюда два часа назад, я проводила большую часть времени, танцуя с Софи и глотая водку, как будто это был кислород, а я была астматиком.       Не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так весело. Каждый раз, когда я приходила сюда, я была скована тревогой или беспокойством, или, что еще хуже, трезва.       Однако на этот раз я даже не уверена, чувствую ли свое лицо.       Наши танцы в основном сводились к размахиванию конечностями и ужасным попыткам исполнить танцевальные движения, которые мы видели в интернете.       Софи была так же пьяна, как и я, а бедному Джейкобу приходилось исполнять обязанности нашей трезвой няни.       Я не рассказала Софи о том, что произошло сегодня вечером. Она заметила отметины на моей руке, но я сказала, что наткнулась на что-то дома, еще не готовая смириться с реальностью этого.       Сегодня мне просто нужно успокоиться, я не хочу делать то, что должна, я хочу хоть раз сделать то, что хочу.       Энди пришел бы в ярость, если бы узнал, что я была здесь, не говоря уже о том, что я была пьяна.       Ну, знаете что? Хорошо.       К черту Энди.       И Гарри тоже к черту.       Я увидела его, когда только пришла сюда, он сидел на том же диване, что и в прошлый раз, в окружении точно такой же группы людей, нюхающих бог знает что, и какая-то девушка сидела у него на коленях, как будто исполняя приватный танец.       Честно говоря, это место как раз и похоже на стрип клуб, просто танцовщицы здесь не снимают одежду на сцене.       Сначала я надеялась, что у меня галлюцинации, что на самом деле я его не вижу, что он не смотрит прямо на меня в ответ.       Я могла бы поклясться, что заметила на его лице едва заметное выражение шока, но если это и было так, то неуверенность во мне подсказывала, что он был шокирован, потому что не хотел меня видеть.       Тот факт, что у меня не было галлюцинаций ударил меня прямо в живот, когда он просто отвернулся и притворился, что меня здесь вообще нет, сосредоточившись на девушке, которая практически скакала на его коленях.       Все эмоции, накопившиеся за последний месяц, обрушились на меня, как град, и вот тут-то все и началось.       Я придумала собственную игру: каждый раз, когда я думала о Гарри — я выпивала рюмку.       Я не могла сказать Софи, что именно в этом заключались правила моей игры, но она не возражала. Думаю, она просто пыталась подбодрить и развеселить меня, и в конце концов, это сработало.       Даже если мое нынешнее счастье состоит из алкоголя, убивающего мою печень, я приму это.       — Мне нужно пописать, — громко говорю я, бесцельно указывая в сторону лестницы.       Софи кивает, отступая немного назад, чтобы что-то сказать Джейкобу на ухо, и он смотрит на меня, наклоняясь, чтобы я могла лучше его слышать:       — Я провожу тебя в туалет.       — Нет, нет, — я пренебрежительно машу руками. — Все в порядке, я ненадолго, останься с Софи.       Джейкобу явно не по себе, но он кивает, указывая на меня:       — Давай, иди и сразу же возвращайся. Если задержишься, я приду за тобой.       Я улыбаюсь ему, нескоординированно отдавая честь, и в итоге чуть не ударяя себя по голове:       — Сэр, да, сэр.       Он смеется, качая головой, как будто я идиотка:       — Не болтай там с незнакомцами.       — Конечно, пап! — Кричу я, пробираясь сквозь толпу и натыкаясь на людей гораздо чаще, чем обычно, потому что в кои-то веки я была здесь одной из тех пьяных, за которыми я часто наблюдала прежде.       Я добираюсь до лестницы, держась рукой за стену, чтобы сохранить равновесие, и поднимаю по ней неуклюжими и медленными шагами, стараясь не споткнуться и не скатиться обратно вниз.       Как только я достигаю вершины, я торжествующе вскидываю кулак в воздух, чтобы поздравить себя.       Я веду себя так, будто только что взобралась на гору, а не по лестнице, но, черт возьми, именно так я себя и чувствовала.       Я иду по тому же узкому коридору, держась рукой за стены, как будто пол сделан изо льда.       Когда я открываю дверь в туалет, мой взгляд падает на девушку, склонившуюся над раковиной и поправляющую перед зеркалом помаду.       Я не из тех, кто обычно бывает груба, но у нее такой вид, будто она пыталась подкрасить губы, сидя в машине и наезжая на все лежачие полицейские со скоростью сто миль в час.       И я не уверена, стоит ли мне говорить ей, что у нее весь подбородок измазан помадой.       Когда за мной закрывается дверь, ее внимание переключается на меня, и она одаривает меня широкой улыбкой:       — Эй, нормально выгляжу? — Невнятно спрашивает она, указывая на свои губы.       Мои брови взлетают вверх. Хм, как бы сказать?       Если ты хотела выглядеть как Рональд Макдональд, то да, получилось великолепно.       — Я думаю, ты выглядишь очень мило, — нежно улыбаюсь я. — Но не возражаешь, если я подправлю кое-что? По-моему, это получилось случайно.       Я не хочу, чтобы она вот так ушла, и хочу помочь ей все исправить.       — Да, конечно, я плохо пользуюсь губной помадой… и я немного… — Она наклоняется вперед, опираясь рукой о раковину, и говорит тихим голосом, как будто рассказывает мне секрет. — Навеселе.       То, как она это произносит, больше указывает на то, что она набуханная, но не знаю, хватит ли у меня духу сказать ей, что если она просто навеселе, то я трезва как стеклышко.       — У тебя есть салфетка? — Спрашиваю я, стоя рядом с ней перед зеркалом.       Она кивает, опустив свои подведенные темным карандашом глаза, и роется в сумке, пока не достает салфетки и не протягивает ее мне.       Я не тороплюсь, аккуратно беру ее за подбородок и вытираю весь беспорядок, который она натворила, пока все не становится идеально. Закончив, я одобрительно улыбаюсь ей:       — Вот так получше.       Она смотрит в зеркало, щурясь, словно пытается избавиться от двоения в глазах, а затем улыбается и восторженно вскрикивает:       — Спасибо!       Девушка заключает меня в объятия, которых я совсем не ожидаю, и я неловко хлопаю ее по спине.       Могу ошибаться, но, по-моему, это мой первый опыт общения с пьяными девушками в туалете. Софи рассказывала мне о таком, говоря, что пьяные девушки в туалетах всегда ведут себя как твои самые лучшие подруги, которых ты больше никогда не увидишь.       Она отступает назад, все с той же веселой пьяной улыбкой:       — Ты такая милая, у тебя хорошенькое личико.       — Спасибо, — улыбаюсь я, надеясь, что скоро у меня появится возможность пописать, потому что мой мочевой пузырь вот-вот взорвется.       Она хватает меня за плечо и драматично осматривает:       — Послушай, милая, по-настоящему красивая девчонка, твоя киска — это только твое дело, и не позволяй никому издеваться над тобой. Ты потрясающая, и мне нравится твое платье!       Я киваю ей с широко раскрытыми глазами, недоумевая, о чем, черт возьми, она говорит. У меня такое чувство, будто я услышала воодушевляющую речь на иностранном языке.       Она, кажется, довольна собой, и решительно кивает мне, как будто мы только что поделились каким-то тайным опытом друг с другом.       — Пойду выпью пару рюмок! — Объявляет она, хватает свою сумку, и спотыкаясь, обходит меня. — Еще раз спасибо, милая, трахайся и получай за это деньги, — кричит она, махая мне рукой и выходя за дверь.       Я тупо смотрю на дверь несколько секунд после того, как она уходит. Понятия не имею, что только что произошло.       Именно так я себе и представляла пьяных девчонок в туалете.       Я захожу в одну из пустых кабинок и запираю ее, чтобы наконец-то опорожнить Ниагарский водопад, который, кажется, образовался в моем мочевом пузыре.       У меня есть теория, что ты понимаешь, насколько пьян, только когда садишься на унитаз. Не знаю, что за странная наука стоит за этим, но так это и работает.       Доказательством этого является то, что я опираюсь обеими руками о стены, чтобы сохранить равновесие, даже при том что сижу.       Как только я справлю нужду, постанывая от напора, который выливается из мена, словно это самое приятное чувство в мире, я спускаю воду в туалете и открываю дверцу кабинки, останавливаясь как вкопанная, как только мои глаза встречаются с теми самыми зелеными глазами, которые разрушали меня весь последний месяц.       Он прислонился к раковине, скрестив руки на груди, и, нахмурив брови, пристально смотрит на меня.       — О, та ну нахуй, — простонала я, запрокидывая голову и глядя в потолок, задаваясь вопросом, почему бог так любит издеваться надо мной.       — Что, прости? Я тоже рад тебя видеть, Эбби.       Поцелуй мой зад, Гарри.       Я опускаю голову, испепеляя его взглядом, и, не говоря ни слова, направляюсь к одной из раковин подальше от него и агрессивно мою руки.       Я вытираю руки точно так же, не отрывая от них взгляда, лишь бы не смотреть на него, бросаю бумажное полотенце в мусорное ведро, мечтая, чтобы это была тупая башка Гарри.       Поворачиваясь, я чуть не врезаюсь лицом ему в грудь, и вскидываю руки, чтобы остановиться, неуклюже отступая назад.       — Ты сильно пьяная, — заявляет он, и по интонации его голоса можно подумать, что он почти обеспокоен. Ха, ну да.       Я свирепо смотрю на него, драматично взмахивая руками:       — О, да у нас тут чертов капитан очевидность.       Мне нравится пьяная я, она забавная.       Брови Гарри хмурятся еще больше, губы поджимаются, и он делает шаг ко мне, на что я делаю еще один шаг назад:       — Сколько ты выпила?       Я отстраняюсь, с отвращением глядя на него:       — После всего, что ты сделал, ты собираешься заставлять меня считать? Успокойся, сатана.       Его ноздри раздраженно подергиваются, и не успеваю я и глазом моргнуть, как он берет меня за руку и тащит к туалетной кабинке, игнорируя мои громкие протесты, заталкивает меня туда, запирает дверь и ставит нас в точно такое же положение, в котором мы столько раз оказывались раньше.       Я прислоняюсь спиной к двери, бросая на него скучающий взгляд, пока он стоит передо мной, в кои-то веки создавая дистанцию между нами, закрывает крышку унитаза и усаживается на нее.       — Давненько я здесь не была, — я оглядываюсь по сторонам и указываю на несколько граффити на стене. — О, а это что-то новенькое, «скажи да наркотикам», ой, мне правда нравится, как ты все здесь обустроил, — саркастически развожу руками, как будто хвалю его новую квартиру, а не туалетную кабинку.       Гарри прислоняется спиной к туалетному бочку, сложив руки между раздвинутых ног, все еще хмуро наблюдая за мной.       — Почему ты так напилась… почему ты вообще здесь? — Спрашивает он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.       Я пожимаю плечами, решая ответить так же, как он ответил мне месяц назад, и в моем голосе звучит ехидство:       — Мне так захотелось.       — Ты злишься на меня, — заявляет он, сохраняя безразличие в голосе, словно то, что он только что сказал, было очевидным фактом.       — Кому какое дело до этого, Гарри? — Я усмехаюсь, качая головой.       Он ничего не говорит, просто продолжает наблюдать за мной, и я не могу разглядеть никаких эмоций в его взгляде.       — Что ж, это была увлекательная беседа, рада видеть, что ты жив и все такое, но я ухожу, чтобы ты снова мог исчезнуть с лица земли, — сухо говорю я, разводя руки в стороны.       — Я отвезу тебя домой, — говорит он, и это никоим образом не похоже на предложение.       Я смеюсь, запрокинув голову. Ничего не могу с собой поделать. Если я не засмеюсь, то заплачу.       — Да щас же.       Мое сердце снова сжимается в груди.       — Я не спрашивал, Эбби, я отвезу тебя домой. Ты не в состоянии, чтобы находиться в этом клубе.       Я оглядываюсь на него, недоверчиво качая головой, и в моем голосе звучит ядовитая обида, которую я чувствую уже несколько недель:       — Как будто тебя волнует, в каком я состоянии, Гарри. Я была в таком состоянии последние 30 дней, и тебе было на это наплевать. Так почему сейчас не все равно?       И, как и всегда, я получаю от него именно то, чего ожидаю сейчас. Ничего.       По крайней мере, он себе не противоречит.       Он закрывает рот, смотрит в пол и крутит кольца на пальцах, как будто не знает, что сказать.       Когда он поднимает голову, взгляд Гарри падает на мою руку, и он вскакивает на ноги быстрее, чем я успеваю моргнуть, останавливается в нескольких дюймах от меня, хватает меня за локоть, поднимает руку, чтобы посмотреть на нее, и его лицо искажается беспокойством:       — Это что за херня?       Я перевожу взгляд на свою руку, потом снова на его лицо, наблюдая, как его глаза лихорадочно мечутся, пытаясь понять, на что он смотрит. Он поднимает другую руку, чтобы провести пальцами по красным царапинам на моей светлой коже, и осторожно поворачивает мою руку, видя синяки, появляющиеся на обратной стороне.       — Эбби… — Шепчет он так, словно ему больно, чего я совсем не понимаю. У него ведь нет никаких вообще чувств.       Он смотрит мне в лицо, и его мягкий взгляд исчезает, а брови хмурятся от гнева:       — Что, блять, произошло? Это он сделал?       Я отдергиваю руку и хмуро смотрю на него:       — А это не твое дело.       Его плечи вздрагивают, и я подпрыгиваю от шока, когда он бьет кулаком по стене рядом с нами.       — Сейчас же скажи мне, какого черта у тебя на руке это, — требует он, и в его глазах вспыхивает дикий огонь.       Его реакция только еще больше злит меня. Его не волновало, что я чувствую или что со мной происходит за последние четыре недели. Так что вообще дает ему право вести себя так, как он ведет себя сейчас?       Я пристально смотрю в глаза, складываю руки на груди и пожимаю плечами:              — Ударилась о дверь.       Он издает горловой рык, его челюсти сжимаются так сильно, что мне кажется, он вот-вот сломает зубы. Парень наклоняет свое лицо так близко к моему, что я чувствую его дыхание:       — Не ври мне. Если он причинил тебе боль, я убью его, клянусь богом, Эбби, если он хоть пальцем тебя трон…       — С чего это, Гарри? — Я наклоняю голову, прерывая его. — Если он причинил мне боль, то вы с ним должны стать лучшими друзьями, ведь это то, что вас двоих объединяет.       Его лицо искажается, когда он смотрит на меня, его взгляд изучает мое лицо, а голос смягчается:       — Я бы никогда не причинил тебе такой боли. Он трогал тебя?       Мне снова хочется рассмеяться, я хочу сказать ему, что я почти жалею, что он не причинил мне такой боли, как Энди. В этот момент кажется, что физические ушибы было бы легче залечить, чем эмоциональные, которые оставил мне Гарри.       — Я уже ответила тебе, Гарри. Не моя вина, что ты не хочешь в это верить, — отвечаю я, делая все возможное, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица, чтобы он не заметил, как глубоко на меня влияет то, что я просто вижу его перед собой.       В моей голове крутится миллион вопросов, и, смешавшись с алкоголем, у меня начала кружиться голова.       Я знаю, что нет смысла задавать ему какие-либо вопросы, независимо от того, как сильно я хочу получить ответы, поэтому даже не пытаюсь.       Он снова ударяет рукой по стене рядом со мной, зажмуривая глаза:       — Просто позволь мне отвезти тебя домой, — цедит он сквозь зубы.       — Если ты правда так беспокоишься о моей безопасности, стоит ли тебе пытаться отвезти меня домой, когда ты сам пьян, или под кайфом, или что там еще, — выпаливаю я в ответ, думая, что загнала его в угол.       Гарри пристально смотрит мне в глаза, сохраняя свой взгляд бесстрастным и непоколебимым:       — Я трезв, я ничего не пил сегодня вечером, иначе не предложил бы этого. Я бы никогда не рискнул тобой.       Я запрокидываю голову и подозрительно смотрю на него, сомневаясь, верю ли я ему. С чего бы ему быть трезвым?       Я не почувствовала запаха виски в его дыхании, как обычно, но не могу сказать, под кайфом он или нет, потому что совсем в этом не разбираюсь.       — Послушай, просто позволь мне отвезти тебя домой. Я не буду заходить, ты не обязана со мной разговаривать. Просто позволь мне убедиться, что ты доберешься домой в безопасности, — говорит он, и в его голосе звучит та же интонация, что и в тот вечер, когда я видела его в последний раз. Как будто он умоляет.       Я слишком пьяна, чтобы справиться с этим или переварить услышанное. Мой желудок завязывается таким количеством узлов, что можно поклясться, он превращается прямо в петлю, чтобы я повесилась.       — Пожалуйста, Эбби… — Шепчет он, и это только затягивает петою на моей шее и выбивает стул из-под ног.       Я презираю себя за то, как сильно по нему скучала, и хотя я опустошена и чертовски зла, у меня ноет в животе от удовольствия снова быть к нему так близко.       Ненавижу себя за то, что не могу ненавидеть его.       Водка в моем организме затуманивает всякое рациональное мышление, и я чувствую себя жалкой из-за того, что какая-то часть меня говорит только о том, чтобы я могла лелеять любой шанс вернуть его в свою жизнь, пусть даже на краткий миг, прежде чем он просто снова исчезнет.       В этом и заключается вина наркоманов: они поддаются своим порокам, даже когда знают, что те причиняют им боль, чтобы получить хоть малейшее облегчение.       Гарри, может, и трезв сегодня вечером, но мой любимый наркотик бьет прямо в меня, просачиваясь обратно в мои вены.       Я отворачиваюсь от него, мое лицо опускается в знак поражения, и я морщусь, когда говорю:       — Ладно, отвези меня домой.