stall

      Последние 45 минут я молча лежала, свернувшись калачиком, рядом с Гарри, и мне удалось успокоить его, несмотря на то, каким разбитым он казался.       Я лежу на спине, его голова уткнулась мне в грудь, я прижимаю его к себе и глажу по волосам, прислушиваюсь к его ровному дыханию, но меня оглушают вопросы, которые крутятся у меня в голове.       Что же такого могло произойти в его жизни?       Я всегда считала его таким уверенным в себе, без малейшей капли беспокойства, думала, что его поведение продиктовано только эгоизмом и безрассудством, но теперь я вижу, насколько это саморазрушительно.       Почему он ненавидит себя?       Каждый раз, когда он говорил мне, что он плохой человек, он, скорее всего, просто высказывал свое мнение о себе.       Сейчас во мне еще больше смятения… Знаю, что в Гарри еще очень много всего, чего я и не подозреваю, и мне пора бы устать от этого, но я просто, чрет возьми, не могу найти в себе силы, чтобы позволить этому повлиять на себя.       Он так все усложняет.       Возможно, я и не очень хорошо его знаю, но достаточно, чтобы понимать, что то, как он держался передо мной сегодня вечером, далось ему нелегко.       Если я тот человек, к которому он приходит в таком состоянии, когда он так холоден со всеми остальными, хотя я даже не знаю, есть ли у него кто-то еще, к кому он мог бы пойти, я никогда не прогоню его. Я не могу так с ним поступить.       Я все больше и больше начинаю задумываться о том, что большинство проблем и поступков Гарри, причиняющих мне боль, происходят из-за того, что он просто не знает, что делать с эмоциями, отношениями и людьми в целом.       Мне не хочется оправдывать его поведение, но я могу попытаться понять его.       Нельзя изменить или управлять тем, чего не понимаете, а я действительно хочу понять, почему его разум или эмоции — или их отсутствие — работают именно так, как работают.       Он испытывает такую сильную боль, которая кажется ему невыносимой, сидит глубоко внутри него, и меня тошнит от мысли о том, что это вызывает у него такие мучения.       Может быть, по другому он не умеет, может быть, ему не показали ничего другого, может быть, если я покажу ему любовь, в которой он, возможно, нуждается, он поймет, что все не должно быть так.       Думаю, просто нужно подождать и выяснить это.       — Эбби? — Внезапно произносит он хриплым от долгого молчания голосом.       — Хм? — Хмыкаю я, опуская взгляд, чтобы увидеть его макушку, в то время как он смотрит в окно напротив моей кровати.       — Ты помнишь, как я водил тебя в аквариум? — Спрашивает он, но кажется, что он погружен в свои мысли, пока говорит.       — Когда ты завалился ко мне на работу, и, по сути, похитил меня? Да, помню, — пытаюсь пошутить я, надеясь, что он настроен на то, чтобы я вела себя как дурочка.       И, надеюсь, его это подбодрит.       Он хрипло смеется, обнимая меня одной рукой, а затем задирает свою футболку, в которая я теперь постоянно сплю, и кладет ладонь мне на живот, выводя пальцами какие-то узоры.       — На самом деле я ужасно боюсь воды, — признается он, и моя рука застывает в его волосах, пока я смотрю на него сверху вниз.       — Боишься?       — Мгм, — он кивает, уткнувшись мне в грудь, но часть меня думает, что это был просто предлог, чтобы прижаться ко мне еще ближе.       Хитрый.       — Поход в аквариум кажется нелогичным, если ты боишься воды, — указываю я, пытаясь понять, в чем тут связь.       Гарри вздыхает, проводит рукой по моему животу и оставляет ладонь на моей талии.       — В детстве я чуть не утонул несколько раз, — начинает он, и у меня возникает желание расспросить об этом поподробнее.       Как вообще можно чуть не утонуть несколько раз? Один раз понятно, два раза уже странно, но несколько раз — нелепо.       Но я молчу, чтобы он продолжил говорить, рассказывая мне все, что связано с ним.       — Поначалу это пугает, когда ты не можешь дышать… Пытаешься вдохнуть воздух, но в легкие попадает лишь вода, и ты чувствуешь себя таким беспомощным, — его голос тихий и немного рассеянный, как будто он вспоминает, что заставило его вообще заговорить об этом.       — Но потом наступает момент, когда ты думаешь, что все кончено. Когда тебе кажется, что ты никогда не выберешься из воды, и ты просто принимаешь это как должно… Все проходит, тебе больше не страшно, и на душе спокойно, больше ничего не болит, и ты думаешь, что это, наконец закончится. Это успокаивает.       Я задерживаю дыхание, стараясь не ахнуть. Даже не могу описать переполняющую меня печаль из-за того, что он это пережил, или из-за того, что он так к этому относится.       — Это похоже на облегчение, — тихо произносит он, и мое сердце подскакивает к горлу. — Поход в аквариум — это самое близкое к тому, чтобы снова оказаться под водой, испытать то же чувство, не заходя в воду по-настоящему. Я все равно не смог бы этого сделать, я даже не могу зайти в бассейн, — признается он, и я крепче обнимаю его, прижимаясь губами к его макушке и пытаясь унять острую боль в собственной груди.       Все это время я просто думала, что он находит гребаную морскую жизнь расслабляющей, не понимая, что это на самом деле такое.       Не могу поверить, что именно по этой причине он пошел туда, что именно это он имел в виду, когда говорил, что находит это успокаивающим.       Что, черт возьми, случилось с ним в детстве? Как у ребенка могут возникнуть подобные мысли во время того, как он тонет?       Я просто хочу завернуть его в пузырчатую пленку и никогда больше не позволять ничему причинять ему боль. Он всегда казался таким сильным.       Как же я глубоко и бесповоротно ошибалась на этот счет.       — Зачем ты туда меня повел? Это было только ради фотографий? — Осторожно спрашиваю я, не зная, замкнут ли его расспросы или откроют еще больше.       Но в том, как он говорит, каким он кажется, есть что-то такое, что кажется более расслабленным… осмелюсь сказать, открытым и доверчивым, и я стараюсь быть деликатной с этим.       Гарри мнется на месте, пока его голова не оказывается лицом ко мне на подушке рядом, и я поворачиваюсь на бок, чтобы взглянуть на него, замечая, как он задумчиво наблюдает за моим лицом.       В комнате темно, свет проникает только от луны и городских огней за моим окном, но этого достаточно, чтобы разглядеть черты его лица и увидеть, насколько полны эмоций его глаза.       — Я думал, тебе понравится фотографировать там, — бормочет он, наблюдая за моей реакцией. — Но я повел тебя туда, потому что ты вызываешь у меня те же чувства. С тобой все проходит, ты как вода… Просто тебя я не боюсь.       Я борюсь со слезами на глазах от того, сколько эмоций взорвалось в моей груди от того, что он только что сказал.       Это разбивало мне сердце, наполняло его и сжимало одновременно.       Грустно улыбаясь ему, я провожу рукой по его щеке, не зная, что сказать и должна ли я вообще что-либо говорить.       Я просто хочу дать ему выговориться, может быть, ему просто нужно, чтобы я его выслушала.       Он закрывает глаза, выглядя довольным, когда я кладу руку ему на щеку, провожу большим пальцем по его коже.       — Ты всегда был тем, чего я хотела, но даже не думала, что когда-нибудь смогу получить.       Его брови приподнимаются, когда он снова смотрит на меня:       — Ты сильно меня смущаешь.       — Поверь мне, это взаимно, — я улыбаюсь ему, похлопывая по щеке.       Он улыбается мне в ответ, и мне кажется, что солнце наполняет мою грудь, пока я вижу это на его лице, а не то, что видела сегодня вечером.       Парень облизывает губы, придвигаясь ближе ко мне, так что наши носы почти соприкасаются, и я провожу рукой по его руке, скользя по обнаженной талии.       — Ты чего-нибудь боишься? — Спрашивает он с любопытством, но выглядит таким искренне заинтересованным в моем ответе.       Это сложный вопрос, когда речь заходит о тебе, Гарри, но сейчас не самое подходящее время углубляться, поэтому я отвечу проще.       Я прикусываю губу, бросая на него удивленный взгляд:       — Вообще-то, боюсь мышей.       — Ты же несерьезно, — глаза Гарри расширяются, а на лице появляется улыбка.       — Они пугают меня до смерти, — киваю я головой, пытаясь подавить улыбку.       Гарри раздражается хохотом, и в нем столько радости и веселья, что он едва не начинает хихикать.       — Срань господня, раздражается он смехом. — А я все это время называл тебя мышонком.       Его смех заразителен, и я тоже не могу удержаться:       — О, поверь мне, эта ирония, блять, не ускользнула от меня, когда ты сказал это в первый раз.       У Гарри появляются слезы на глазах от того, как сильно он смеется, и я бы все отдала, чтобы навсегда сохранить выражение счастья на его лице.       — Почему ты никогда ничего не говорила? — Спрашивает он между смешками, пытаясь прийти в себя после приступа, в котором был.       Я игриво хмурюсь на него, стараясь казаться обиженной:       — Какой-то сногсшибательно красивый мужчина загоняет меня в угол в туалетной кабинке, заставляя меня чуть не умереть он инсульта, а ты считаешь, что я могла здраво мыслить, чтобы вспомнить подобное дерьмо? Я едва могла говорить в ту ночь.       — Сногсшибательно красивый, м? — Гарри улыбается мне, приподнимая брови. — Ты так обо мне подумала? Просто что я красивый? — Дразнит он.       Мои брови опускаются, когда я подкатываю глаза, чувствуя, как мои щеки становятся все краснее. Я все время забываю, что он не читает мои мысли и не слышит и половины того постыдного дерьма, которое я о нем думаю.       Он прижимается своим носом к моему, просовывает руку мне под футболку, опускается на поясницу и притягивает ближе к себе.       — Мне нравится знать, что ты думаешь обо мне. Ты никогда мне этого не говоришь.       — О, поверь, тебе лучше не знать, что творится у меня в голове, — я морщу нос и качаю головой.       — Тебе тоже, — Гарри пожимает плечами, улыбаясь мне.       Он странно смотрит на меня, задумчиво пожимая губы:       — Тогда почему ты все еще позволяешь мне называть тебя мышонком? Ты же их боишься.       Я смущенно опускаю глаза, проводя пальцами по коже его спины.       — Потому что ты придумал мне это прозвище, мне просто понравилось, что ты сам его выбрал, и я не хотела, чтобы ты переставал меня так называть.       Боже, я веду себя как слащавый кусок дерьма.       Я оборачиваюсь к парню и вижу, что его лицо внезапно стало серьезным, и мне кажется, что я чем-то расстроила его.       И тут меня снова начинает тошнить.       — Я имею в виду, что ты мог называть меня как угодно, и мне бы все равно понравилось — честно говоря, в этот момент ты мог бы называть меня собакой динго, и я бы все равно посчитала это лучшим в своей жизни, — быстро произношу я, желая вырубить себя и засунуть слова обратно в рот, но просто не могу остановиться. — Но это не так уж и важно, тебе не нужно об этом думать. Я просто странная, это не обязательно должно что-то значить…       Гарри хватает меня за затылок и притягивает к себе, сокращая расстояние между нами, и резко прижимается губами к моим губам.       Через несколько секунд его пухлые губы и скользкий язык пытаются вырвать мою душу из моего тела, в то время как его рука обхватывает меня крепче, и он перекатывает нас, пока я не оказываюсь на нем, упершись коленями по обе стороны от его бедер и прижав руки к его груди.       Мы оба пытаемся вдохнуть немного воздуха, слишком увлеченные поцелуями, которые становятся все более страстными, когда его руки скользят под мою футболку и начинают исследовать каждый сантиметр кожи, какой только могут.       У нас постоянно все меняется за долю секунды, и я не знаю, привыкну ли я когда-нибудь к этому или это постоянно будет застигать меня врасплох.       То, как Гарри целует меня сейчас, эмоции и привязанность, стоящие за этим, смешанные с отчаянием и желанием, вытесняют все мысли в моем мозгу.       Он стонет мне в рот, начиная двигать бедрами под моим телом, когда я запускаю руки в его волосы, и могу только ахнуть в ответ, повторяя то же движение своими бедрами.       Химия и напряжение между нами всегда мгновенно превращаются из мягких в наэлектризованные, и я никогда не чувствовала такого непреодолимого притяжения к кому-либо.       Как будто каждая молекула и клеточка моего тела кричит о том, чтобы просто быть рядом с ним.       Его руки опускаются вниз, обхватывая мою задницу, и ладони сжимают плоть, когда он сильнее прижимает меня к себе, двигая бедрами вверх.       Тонкий материал моего нижнего белья и его спортивных штанов никак не могу скрыть его состояние, которое мучительно давит и трется у меня между ног.       Я не думала, что возможно так сильно хотеть другого человека. Как будто я никогда не смогу быть достаточно близка к нему. Как будто единственное, что может быть достаточно, — это забраться к нему на грудь и свернуться там калачиком, чтобы остаться навсегда.       Гарри отрывает свои губы от моих, задыхаясь, пока его безумные глаза осматривают мое такое же взволнованное тело.       Он с трудом сглатывает, его губы приоткрываются, когда он сильнее прижимается ко мне бедрами, и его брови приподнимаются от удовольствия, когда тихий стон срывается с его губ.       Одно только это зрелище и звуки смешиваются с ощущением его у меня между ног и болью, которая начинается там, как будто у меня в крови завелись огненные муравьи.       Парень продолжает двигать бедрами, держа ладони на моей заднице, и прижимает меня к себе, задавая свой собственный ритм, в то время как его грудь поднимается и опускается быстрее.       Он переводит свой взгляд с меня вниз, выглядя таким нуждающимся в разрядке, что мне хочется сжать ноги.       — Я хочу кое-что попробовать, — тихо говорит он, наблюдая за моей реакцией.       Я прикусываю губу, киваю и, тяжело дыша, выдыхаю «хорошо», борясь с желанием закрыть глаза от тепла, которое он распространяет по нижней части моего тела.       Он останавливает свои движения, но только для того, чтобы сорвать футболку с моего тела и отбросить, как только мои бедра остановились.       Парень облизывает губы, подавляя стон, когда заставляет меня сесть прямо на нем и обводит меня взглядом.       Его веки тяжелеют, когда он проводит руками по моему телу, лаская и поглаживая каждую точку, как будто не может решить, где ему хочется оставить свои ладони.       Он смотрит мне в лицо, когда его руки, наконец, опускаются на мои бедра, и я смотрю на него, лежащего подо мной. На капельки пота у него на лбу, смешанные с влажными прядями кудрей, и на то, как его тело напрягается, когда он тяжело дышит, отчего мне хочется снова рухнуть на него сверху.       Он тихо смеется себе под нос, и в его смехе слышится смесь недоверия и волнения, но от мрачной хрипотцы в его голосе у меня мурашки бегут по коже.       — Тебе понравится, малыш, обещаю.