stall

      Обратная дорога в мою квартиру была, мягко говоря, напряденной, но не для Гарри; он все время сидел с самодовольной ухмылкой на лице и лизал свое гребаное мороженое.       Я надеялась, что он подавится.       Он все время подпевал музыке из приемника и причмокивал, как котенок, поедая мороженое. Я удивилась, что он не замурлыкал, и мне стоило огромных усилий, чтобы не ударить по тормозам и не швырнуть мороженное в это глупое лицо.       Всю дорогу я держала руль одной рукой, с негодованием поедая мороженое и не отрывая взгляда от дороге.       Знаете, какое оно было на вкус?       Со вкусом предательства.       Когда-то сладкое и вкусное лакомство превратилось в напоминание о неприятных ощущениях внизу моего живота.       Парень продолжал бросать на меня насмешливые взгляды, эта ухмылка с ямочками на щеках дразнила меня, отпуская лукавые комментарии о том, какой же у меня напряженный вид.       Надеюсь, ты прищемишь себе член ширинкой, самодовольный придурок.       К тому моменту, как мы добираемся до моей квартиры, мне удается успокоиться. Гарри снова обвел меня вокруг пальца, нашептывая мне на ухо милые словечки, пока мы входили в дверь, придерживая меня за талию. В перерывах между поцелуями он говорил, что загладит свою вину, как только представится возможность.       После таких трюков я, наверное, заговорю на латыни.       На него почти невозможно злиться, он знает, на какие кнопки нажимать, и я до сих пор думаю, что у него есть инструкция, как заставить меня трепетать.       — Ты такая милая, когда так злишься, что трудно удержаться, чтобы не позлить тебя, — размышляет он, закрывая за нами дверь.       — Посмотришь, насколько я милая, когда буду засовывать ногу тебе в задницу, Гарри, — бормочу я себе под нос, сбрасываю туфли и сажусь на диван.       Гарри заливается смехом, плюхается рядом со мной и, закинув руку за спинку дивана, садится, широко расставив ноги:       — Моя мышка стала такой дерзкой. Не думал, что так будет, когда мы только познакомились.       — Потому что тогда я могла обделаться себе в штаны из-за тебя, — я смотрю на него с серьезным выражением лица, приподнимая бровь.       Он давится смехом и в ответ поднимает брови, глядя на меня:       — Как романтично.       — В тебе нет ничего романтичного, — я бросаю на него невозмутимый взгляд.       Он цыкает на меня, прищелкивает языком с дерзкой ухмылкой и наклоняет голову:              — Не будь такой уверенной, милая, ты многого обо мне не знаешь.       Да ладно, Гарри, может, ты еще скажешь, что небо голубое?       Я фыркаю, борясь с желанием улыбнутся ему. Ничего не могу с собой поделать, то, как загораются его глаза, когда он такой игривый, раздирает мое сердце.       Я безнадежна и ничего не могу с собой поделать.       Гарри достает свой телефон из кармана, проверяет время и раздраженно вздыхает, гладя на экран:              — Мне скоро нужно уходить.       Внутри меня все сжимается, потому что я знаю, что в обычной ситуации я бы не стала расспрашивать его о том, куда он направляется и что собирается делать… разговор с Софи до сих пор не выходит у меня из головы — и на этот раз я не могу просто проигнорировать его неуловимое поведение, не после всего этого.       Хотя прошлой ночью меня волновало только то, каким разбитым выглядел Гарри, и я цеплялась за каждое его маленькое признание, хотя ни одно из них не давало мне реальных ответом о нем или о том, что он скрывает от меня.       Сегодня я тоже отвлекалась на интервью, а потом на то, как он заставил мои гормоны взбунтоваться на заднем сиденье машины.       Но сейчас, когда мы сидим с ним на этом диване, мое любопытство снова разгорается.       — И куда это ты собрался? — Осторожно спрашиваю я.       Это безобидный вопрос для большинства людей, но только не для Гарри.       Он смотрит на меня, и я уже вижу, как на его лице появляется пассивное, замкнутое выражение, и от этого у меня в груди возникает тупая боль.       Пожалуйста, не делай этого, Гарри, просто поговори со мной.       — А это важно? — Спрашивает он в ответ, и мои плечи опускаются. Мне грустно, что я получаю те же самые ответы, что и при нашей первой встрече.       — А почему ты не можешь сказать? — Я задаю вопрос, а не просто оставляю все как есть, как обычно.       Ты хотел, чтобы я говорила людям, чего я хочу, и чтобы стояла на своем, Гарри. Что ж, все, чего я хочу, чтобы ты перестал что-то скрывать от меня.       Он хмурится, не ожидая, что я продолжу разговор, и ерзает на своем месте:       — Потому что это не имеет значения.       — Имеет, — твердо отвечаю я, снова обрывая его болтовню. Беспокойство нарастает внутри меня, но я не могу позволить ему остановить меня, как в любой другой раз.       Я знаю, что опасно давлю на него, зная, как быстро он замыкается в себе, но думаю, с тех пор, как я его узнала, я более чем понимаю его загадочное поведение, и самое меньшее, что он мог бы мне дать, — это прямой ответ.              Его тело напряжено, глаза становятся жесткими, и я практически вижу, как внутри него захлопывается дверь. Боль поднимается у меня внутри до самого горла.       — Чего ты хочешь от меня, Эбби? — Спрашивает он, и в его голосе снова появляется тот холодный безразличный тон.              Я начинаю ощущать, как надежда, которая у меня была на то, что мы к чему-то приближаемся, поступенно рушится.       Я сжимаю губы и резко сглатываю, пытаясь скрыть разочарование, промелькнувшее на моем лице.       После всего, что я пережила за последнюю неделю, после всей боли, шока и безумных «американских горок», которые сделали мою жизнь неузнаваемой, после всего, что произошло с тех пор, как я встретила Гарри несколько месяцев назад, я подумала, что, может быть, у него хватит сил больше так не поступать.       Он хочет знать, чего я от него хочу?       Хорошо.       — О, даже не знаю, Гарри, может, гребаного единорога… сам как думаешь? — Саркастически огрызаюсь я, на этот раз не пытаясь скрыть обиду в голосе.       Он откидывается на спинку дивана, его лицо вытягивается, а глаза на мгновение расширяются от неожиданности моего несвойственного мне поведения.       — Хочу, чтобы ты перестал что-то от меня скрывать, Гарри, — продолжаю я, вставая с дивана. — Хочу, чтобы ты перестал мне врать. Я так терпелива с тобой и, видит бог, я стараюсь быть максимально понимающей, но ты ничего не даешь взамен! Ты прав, я многого о тебе не знаю, и я не понимаю, как ты можешь рассчитывать, что так и будет продолжаться!       Все эти месяцы жгучих вопросов и разочарования внезапно выплескиваются из меня, разжигаемые только эмоциями, которые я испытываю к нему сейчас — сейчас это имеет для меня гораздо большее значение, чем тогда, когда он впервые повел себя подобным образом.       Он сжимает и разжимает кулаки, лежащие у него на коленях. Его челюсти напряжены, и я бы все отдала, чтобы вернуть того Гарри, с которым я провела большую часть этой недели, потому что именно этот Гарри всегда разбивает мне сердце.       Я знаю, что, когда я давлю на него в таких вопросах, он чувствует себя некомфортно или что-то в этом роде, но я не могу и дальше использовать это в качестве оправдания.       Он видел меня в худшие моменты моей жизни, я была уязвима с ним, и я давала ему шансы, даже когда он их не заслуживал. Самое меньшее, что он мог сделать, — это не отгораживаться от меня снова из-за такого простого вопроса, как «куда он собрался».       — Что я все время говорю тебе о вопросах, ответы на которые тебе не нужны? — Он говорит бесстрастно, и очевидно, что пытается сдержать свой гнев.       — Откуда ты знаешь, какие ответы мне нужны? — Бросаю я в ответ, повышая голос. — Ты даже не позволяешь мне задавать тебе вопросы! Я не знаю о тебе самых элементарных вещей, Гарри. Ты представляешь, как это ужасно?       — Эбби, просто оставь это… — пытается он, изо всех сил стараясь сохранить самообладание.       — Нет, — твердо оборвала я его. — Я серьезно, Гарри, я даже не знаю, сколько тебе лет! Я не знаю, где ты работаешь, твоих друзей, ничего о твоей гребаной жизни, кроме того, что, черт возьми, происходит между нами, но даже тут — я не знаю, что это такое!       Он глухо рычит, его переполняет раздражение, когда он встает с дивана и запускает пальцы в волосы:       — Я не могу сейчас об этом говорить, Эбби, я, черт возьми, пытаюсь, ясно? Ты можешь просто перестать? Я не понимаю, почему это так важно.       Я сглатываю комок в горле, мои брови печально изгибаются, а голос становится тише:       — Потому что последние два года я провела с человеком, который скрывал от меня, кто он такой, и посмотри, что из этого вышло. Я не хочу, чтобы ты поступал так же, Гарри.       Гарри выглядит так, будто я только что дала ему пощечину, когда он поворачивает ко мне голову, стиснув зубы и вздернув плечи:       — Никогда, блять, не сравнивай меня с этим куском дерьма и с тем, что он сделал с тобой, Эбби.       Я чувствую боль в груди, когда качаю головой:       — Я не это имела в виду, я не говорю, что ты поступил бы со мной так же, как он, но я говорю, что не могу продолжать наши отношения, пока ты что-то от меня скрываешь. У каждого могут быть секреты, Гарри, но есть разница между этим и тем, когда человек превращает всю свою жизнь в секрет.       — Я никому не позволяю лесть в свою жизнь, Эбби, и на то есть свои причины, — огрызается он. — Зачем ты продолжаешь давить на меня? Почему тебе это так важно?       Я чувствую, как все мои эмоции бурлят в груди, и взрываюсь в ответ, срываясь на крик:       — Потому что ты мне, блять, небезразличен!       — Ну, может, и не стоит! — Кричит он в ответ, его грудь вздымается и опускается, напряжение вырывается наружу.       Такое чувство, что он только что проник мне в грудь и пронзил ее насквозь. Мои глаза наполняются слезами, когда я смотрю на него с болью, качая головой:       — Уже слишком поздно для этого, Гарри, и ты это знаешь.       Он нужен мне прямо сейчас, мне нужно, чтобы он не относился ко мне как к незнакомке, будто я для него — лишь постель.              Я не могу этого вынести.       — Ты не обязан рассказывать мне все, — пытаюсь я рассуждать здраво, но мой голос дрожит от глубокого разочарования и боли, съедающей меня заживо. — Но ты можешь доверять мне, и я хочу доверять тебе. Мне нужно знать хотя бы что-нибудь о тебе, Гарри… Еще несколько дней назад я даже не знала, что у тебя есть родители; не знала, кто тебя вырастил, а такие мелочи имеют значение, когда тебе кто-то небезразличен.       Гарри морщится, и у меня еще сильнее сжимается сердце от ледяного взгляда, которым он меня одаривает:       — Меня вырастила пара бессердечных придурков, Эбби, так что это объясняет, почему перед тобой стоит тот, кого ты сейчас видишь. Счастлива? Стало лучше?       Мои губы дрожат, когда я сжимаю их, моргая от слез в глазах:       — Я просто хочу узнать тебя, я не прошу многого, — я резко втягиваю воздух, желая, чтобы он обнял меня, а не смотрел на меня так, как смотрит сейчас. — Я не знаю, как быть дальше, если ты продолжаешь отгораживаться от меня.       — Ты не хочешь меня знать, Эбби, поверь мне. Единственная причина, по которой я тебе небезразличен, — это то, что ты меня не знаешь, — с горечью говорит он, отводя взгляд, когда видит, как слезы текут по моим щекам.       — Это мой выбор, а не твой, — убеждаю я его, пытаясь поддержать ту его часть, которая хотя бы отдаленно напоминает, что я что-то значу для него, а не оболочку, стоящую передо мной.       Я снова начинаю скучать по нему, хотя он и стоит прямо передо мной, и это ужасно.       Он грубо проводит руками по лицу, выглядя так, словно хочет взорваться от переполняющих его эмоций, и как бы мне ни хотелось подойти и помочь ему, я не могу. Не тогда, когда он заставляет меня чувствовать себя так.       Мои легкие сжимаются сами по себе.       Я хочу понять его, но я ничего не могу поделать, если он мне этого не позволяет. Не могу продолжать искать для него оправдания, когда он не дает мне для этого никаких оснований.       Я и представить себе не могла, что сегодняшний день сложится так: от ощущения, что мое сердце парит в воздухе, когда он разбудил меня, до ощущения, что оно разбилось вдребезги и лежит на полу прямо передо мной.       — Ты спросил, чего я от тебя хочу, — задыхаюсь я, вытирая слезы, и мой голос дрожит.       Я умоляю его взглядом, пытаясь сказать, насколько серьезно я отношусь к тому, что скажу дальше. В конце концов слова срываются с моих губ.       — Мне ничего от тебя не нужно, я просто хочу тебя.       Гарри даже не смотрит на меня и морщится, когда мои слова доходят до него.       Он крепко зажмуривается, его лицо напрягается, словно он пытается оттолкнуть то, что терзает его разум, когда он отворачивается и направляется к двери.       — Это единственное, чего тебе не стоит хотеть, — тихо говорит он скорее себе, чем мне.       Я чувствую себя жалкой из-за того, что говорю дальше. Агония внутри меня слишком сильна, чтобы обращать внимание на то, как жалко это звучит. Я умоляюще смотрю, как он подходит к двери:       — Пожалуйста, не уходи просто так. Пожалуйста, поговори со мной. Я бы никогда просто так тебя не бросила, Гарри.              Он берется за дверную ручку и замирает, но по-прежнему отказывается смотреть на меня. Его плечи опускаются, а голос звучит хрипло, как будто он борется с собственными эмоциями:       — В этом вся разница, Эбби. Ты хороший человек… а я — нет.       И это последнее, что я слышу, прежде чем он выходит. Дверь за ним захлопывается, этот звук разбивает меня вдребезги, и я могу только сесть на пол, где до этого стояла, обхватив колени руками.       Софи была права.       И это именно то, чего я боялась.       Как я и думала, я не смогу причинить ему такую боль, какую он причиняет мне.