Пепел богов

Йон сидела перед зеркалом, рассматривая впалые щёки и залегшие под глазами тёмные круги. Ночь, видимо, всегда будет для неё беспокойной, ведь на смену пульсирующей боли пришли кошмары. В третьем дивизионе ей продемонстрировали то, что люди называют «человечностью» - ни тебе изуверских опытов со снятием кожи, срезанием мышц и прокалыванием глаз, ни обращений как к неживому объекту. В стенах этого заточения она была Тенгоку Йон, членом отряда в одном лице и простым человеком. Однако и это не позволило ей понежиться в кровати, не свернувшись в мелкий клубок. На смену переживаниям последствий экспериментов пришли ужасные картины. Несколько раз за ночь Йон садилась на кровати, отмечая пот по всему телу и учащённое сердцебиение, а потом кидалась к столу записывать увиденное. То были разные фрагменты жизни с Доктором, имена, лица и термины. Так удалось установить, что действительно было некие люди, по описанию взрослые, кто приходил в приют и забирал оттуда детей с признаками явной мутации. Будучи маленькой, Йон один раз видела их в кабинете Доктора глубоко за полночь. Они тихо переговаривались, а маленькой девочке, движимой любопытством, очень уж хотелось узнать суть разговора с теми, кто пришёл извне. Наверняка что-то интересное, раз уж сам Доктор внимательно слушает пришельцев. Не удержавшись, она подалась вперед, перенося вес на дверь, и та, не выдержав, отворилась, более не поддерживая шкодливого ребёнка. Йон свалилась на пол, и глаза Доктора при виде неё полыхнули пламенем. Весь следующий день Йон провела в комнате мумификации: укутанное бинтами измученное тело десяток часов находилось под действием горячего воздуха. Мольбы и плач только увеличивали температуру, поэтому оставшиеся два-три часа, девочка только жалко скулила, не в силах лить слёзы – воды в теле не осталось. Этим утром Тенгоку сделала еще одну запись о криках мальчика пяти лет после испытания на устойчивость к морозу. Поставив точку в обрывистом предложении, она, на свой страх и риск, пошла к зеркалу. Сегодня день взвешивания, а значит Мегуми будет ругаться на потерянный вес, с таким трудом добытый усилиями не одного офицера. В плане по откармливанию объекта приняли участие даже аналитик Оконоги и капитан Ашира, стоило им только увидеть, в каком виде приехала к ним подопытная. - Тенгоку Йон, пройдите во второй процедурный кабинет. Механический голос женщины был единственным напоминанием о морской базе – первом пристанище полу-кайдзю в СО. Сегодня, после года в Ариаке и почти трёх месяцев в Татикаве, Йон мерещилось, что даже эта машина стала к ней дружелюбнее. Вместе с окончанием оповещения, двери открылись, и на пороге возник Хошина в непривычной одежде – тёмно-синие джинсы и заправленная в них футболка выглядели на нём больно непринуждённо. Едва глянув на Тенгоку, Соширо нахмурился, не теряя при этом фирменной улыбки, и нараспев спросил: - Милая Йон, ты плохо спала? - Мне снился Доктор. Козёл не хочет вылезать из моей головы. Да, местные офицеры научили новенькую не только хорошему отношению, но и ряду оскорблений. Из её уст они звучали так нелепо, что Хошина не останавливал в себе порыве разразиться смехом. Вот и сейчас вице-капитан согнулся вдвое, утирая выступившие слёзы. - Ох, ты меня в могилу сведёшь, - успокоившись, прокомментировал он – Что снилось? - Я всё записала. Сможешь потом сам ознакомиться. Её взгляд потеплел, стоило ему подойти ближе, а когда широкая ладонь коснулась запястья, чуть сжав, так утреннюю подавленность и вовсе как рукой сняло. Большего лейтенант себе не позволял, объяснив единожды, в самом начале, что близкий контакт между ними не сулит ничего хорошего ни ей, ни ему. На совершенно искреннее возмущение, Хошина объяснил, как и при каких условиях подобные привязанности могут быть использованы, и Йон для себя решила отложить открытые проявления своей уже сформировавшейся любви до поимки Доктора. Для этого сумасшедшего заполучить лейтенанта в свои руки значит заиметь над ней полную власть – она придёт и сделает всё, что он захочет, потому что каким бы сильным не был Соширо, его пыток никакой человек не выдержит. Йон передернуло. - Не думай всякие гадости, - улыбнулся Хошина, притягивая её в мимолётные объятия – Доктору придётся сильно постараться, чтобы добраться до меня. Так что не переживай просто так, и лучше подумай, как будешь оправдываться перед Мегуми. - Точно. Мы успеем по дороге набрать камней? Под звонкий смех Хошина, они покинули комнату и направились в кабинет. ** Миловидная Мегуми Оконоги, чей характер был крепче калёного железа, сдвинула брови и строго смерила взглядом пациентку. Та, как ни в чём не бывало, рассматривала выстроенные в ряд пузатые колбы на полках стеллажа – разноцветное содержимое бросало игривые блики друг на друга, образуя неправильную радугу. Медсестра тяжело вдохнула и переключила внимание на говорящего всем своим видом лейтенанта, что он не знает, что с этим делать. - Йон, послушай, - началась нравоучительная лекция – Форма кайдзю и твоя необычная способность требуют большого количества сил и энергии. То есть тебе нужно хорошо спать и хорошо питаться, а ты не делаешь ни того, ни другого. Я уже молчу о том, что такими темпами мы никогда не добавим тебе физическую нагрузку, потому что организм такого напряжения попросту не выдержит. - Я поняла. - Ты ничего не поняла. Тебе уже восемнадцать лет, а ведёшь себя как дитя малое, честное слово. Почему ты не спишь? - Я сплю, просто часто просыпаюсь. - Почему ты просыпаешься? - Потому что мне снятся кошмары. - Я выпишу тебе снотворное. - Я не буду пить. - Почему? - Потому что тогда не смогу проснуться, если мне опять приснится его противная рожа. В последних словах Хошина заметил лёгкое веяние от капитана первого дивизиона. Не могло общение с Наруми пройти бесследно для впитывающей, как губка, информацию Йон в самой активной стадии обучения житейской премудрости. Хоть она и не виновата, что первый учитель ей попался неудачный, Хошина всё же скривился, улавливая знакомую интонацию, и поспешил остановить допрос: - Мегуми-сан, Йон займётся своим режимом в ближайшее время. Вы лучше скажите, может ли она сейчас повысить объем забора крови? - Боюсь, что такими темпами его придётся сократить. По последним анализам у нашей девушки резко снизилось количество гемоглобина и эритроцитов. Если всё так и продолжится, она вернётся к тому состоянию, в котором прибыла. - Что посоветуете? - Не знаю, - губы женщины искривились в нервной улыбке – Хоть спите с ней вместе, но чтобы к следующей неделе она выглядела здоровой, лейтенант. Процедурный Йон со своим верным сопровождающим покинула в смятении. Розовые щёки и притупленный взгляд с головой выдавали смущение молодой девушки, которой только что открытым текстом предложили разделить свою постель с мужчиной. Даже попытки зачатия ребёнка с одним из жителей приюта не вгоняли в такую краску, как одна мысль провести ночь вместе с вице-капитаном, который откровенно забавлялся со всей этой ситуации. Йон толкнула весельчака в бок острым локтем, и тот чуть поумерил пыл, но шутки так и продолжали сыпаться всю дорогу до столовой. В просторное помещения Тенгоку зашла красная, как рак, и в попытке уйти от вновь разошедшегося вице-капитана и его внимания, поспешила за разносом. Традиционно обед проходил в компании пары аналитиков и капитанов подразделений, но в этот раз, боясь разрушить всю конспирацию, Тенгоку села в дальний угол, и не размениваясь на вежливости, усиленно налегла на рис, избегая вопросов сослуживцев. Собственно, так и весь день прошёл – закрывшись в своей комнате, служившей убежищем, Йон шмыгнула мышкой под одеяло и пролежала до самой ночи, пропустив ужин. - Прибыл лейтенант Соширо Хошина. Девушка замерла, имитируя сон, но лиса таким трюком провести не удалось. Он быстро преодолел расстояние от двери до кровати и присел на её край. - Когда люди спят, они дышат глубоко и ровно, а ты как будто там задыхаешься. Чувствуя, что снова заливается краской, Тенгоку всё же нашла силы и, выпрямив ноги, вытащила голову. Неожиданно оказалось, в комнате достаточно прохладно, а у Соширо глаза в темноте светятся. Аметист – так назывался камень на подвеске, которую ей вручили в глухо закупоренном кузове военного грузовика, который привёз её в этот оплот спокойствия несколько месяцев назад. Он же глядел на неё в полумраке с щемящей нежностью и трепетом, и Йон не удержалась, потянулась к мерцающему свету и провела кончиками пальцев по острым скулам, коснулась волос, ресниц и сухих губ, поймав мелкое колебание вырвавшегося из груди воздуха. Хошина замер, ощущая невесомые касания, и ему захотелось прильнуть к тёплой ладони, ощутить её мягкость губами, осыпать поцелуями каждый порез, каждый невидимый шрам, засевший под кожей. Не стоило признавать этого обманчиво приятного чувства тогда, потому что он погряз в нём – силками не вытащишь. Юноша знал, что порывистая влюблённость проходит, но то, что пустило корни вместо неё было сильнее, губительнее и опаснее. В первые встречи он наивно считал это легчайшей за жизнь победой, а сейчас осознавал только как сокрушительное поражение. Ну и пусть. Проигрывать тоже нужно уметь, особенно вот таким вот диковатым и неловким девицам, которые душу наизнанку выворачивают. Трогательный момент разрушил глубинный порыв, толкнувший Соширо сократить мизерную дистанцию и прильнуть к приоткрытым в удивлении губам. Они оказались мягкими, несмотря на привычку их кусать на пике нервозности. Йон положила ладонь на крепкое плечо, повела ей выше и взлохматила волосы на затылке, пока Хошина ловко запустил руку под одеяло и обвил талию, пересчитывая пальцами торчащие рёбра. Она как-то сказала ему, после очередной встречи с капитаном Ашира, что похожа на мальчишку – угловатого и несуразного, ничем не выдающего женщину. Бред. Он полюбил её такой, будет любить любой, даже если безвозвратно обратится в монстра, лишь бы сохранилась эта вредная искра в глазах, трогательная дрожь в теле и еле заметная улыбка. - Подожди, Йон. Когда-то он восхвалял свой самоконтроль, но тут слишком близко подошёл к его границе. Невидимая материя трещала по швам, и, относя себя к рассудительной части собравшейся компании, Соширо поспешил разорвать влажное, грозившее стать излишне пошлым, касание. Тенгоку завороженно смотрела на партнёра, утопая в ощущениях ей совершенно незнакомых. Когда Доктор впервые оставил её и Кью, последний неумело толкался скользким языком в рот, елозил руками по скомканной сорочке и тёрся костлявыми бёдрами о её колено – ни в какое сравнение не шёл с склонившимся сейчас вице-капитаном СО. Йон облизнула губы, в ответ послышался вымученный выдох, и Соширо склонил голову, уткнувшись носом в тонкую кожу у основания шеи. Место соприкосновения вспыхнуло, от него по телу пошло приятное тепло, и на Тенгоку обрушилось осознание. - Так вот что такое возбуждение. Хошина сначала прыснул, потом приглушённо рассмеялся. Опираясь на предплечье, мечник заглянул в глаза удивлённой такой реакции девушки. - Я обожаю это твоё умение выходить из таких ситуаций. Честно слово, просто обожаю. ** Под землёй воздух всегда был застоявшимся, сырым и затхлым, и это укрытие ничем не отличалось от прочих. Доктор, достаточно тучный, чтобы своими объемами съесть большую часть подземелья, утирал обильно выделяющийся пот пухлой ладонью, но упорно не гасил свечей. Заметная нехватка кислорода усиливала и без того выраженную одышку, но трудности всегда помогали разуму возобладать над телом. В попытках вернуть ясность рассудка, он тяжело поднялся с провалившегося под большим весом кресла, и подошёл к криво вбитым к рыхлой стене полкам, где хранились дорогие сердцу трофеи. Третья справа мутная банка навечно упокоила утопленную в формалине полоску кожи. То была главная драгоценность, срезанная с внутренней стороны бедра пылко оберегаемой дочери. Бархатная кожа навсегда сохранит чистоту и мягкость в этом месте и его памяти. От воспоминаний о залитом слезами лице и тонкими струйками стекающей по белоснежным ногам крови натянулось что-то внутри. Доктор скучал по единственному ребёнку так, как умел. Дыхание его сделалось ещё тяжелее. Сверху донеслись звуки возни, как если бы кто-то тащил по земле увесистый мешок. Шум побеспокоил владельца скромной обители ещё с пару секунд, а потом собранная из бамбука дверь отворилась, впустив в помещение живительного воздуха, и на пороге встал долговязый, непропорциональный молодой человек. На безжизненном лице застыла маска многовекового страдания, и только чёрные глаза горели решительно и упрямо. Вопреки аномальной худобе, в тонких, как тростник, руках хранилась нечеловеческая сила, и благодаря ей Кью сумел донести приходящее в себя тело до укрытия. - Ты молодец, Кью. Дальше сам знаешь. Последний оставшийся отпрыск кивнул, закинул ношу на плечо и унёс в соседнюю комнату. Скрип – новую девочку уложили на стол, ударился металл о металл – ржавые цепи намертво приковали её к ножкам. Звуки рассекаемой ножницами ткани были сродни елею на истосковавшуюся душу, и Доктор взволнованно сделал несколько мелких шагов, переваливаясь с боку на бок. В центре лаборатории, освещенная белым светом операционного светильника, новый образец так напоминала его девочку. Такая же по-юношески свежая, такая же маленькая и ранимая. - Йон, - позвал он робко – Йон, дорогая, проснись. Это Доктор. Отцовское сердце пропустило удар, когда задрожали ресницы, но его ждало разочарование. Затуманенный и расфокусированный взгляд не был таким же насыщенно шоколадным, нет, на него смотрел оникс – чёрный, омерзительный и грязный. Поддавшись гневу, мужчина схватил скальпель, и не теряя времени на поиски расширителя, с третьей попытки раздвинул норовившие закрыться обратно веки. В одно короткое движение рассек конъюктивы, сделал разрез по диаметру роговицы в месте её соединения со склерой. Ложкой тщательно удалил содержимое глаза, периодически промывая образовавшуюся полость. Всё происходило так быстро, что жертва едва ли осознавала происходящее, только чувствовала адскую боль, пронизавшую каждую клеточку тела. - Кью, бесполезная ты тварь! Дай сюда сыворотку! Живее, иначе она сдохнет! Шприц объемом десять миллилитров привычно расположился в руке, и Доктор проворно обколол поражённую область, опустошив полость до середины, чтобы проделать то же самое со второй половиной. Глазное яблоко легко поддалось манипуляциям и с хлюпающим звуком упало в ванночку с жидкостью Ратневского. Незнакомка на столе изогнулась так, что едва не сломала себе позвоночник, но цепи прочно держали её на месте. Волшебная разработка, полученная из сохранившихся клеток дочери, исправно выполняла свою функцию, заживляя раны. Убедившись, что разрезы затянулись достаточно, Доктор начал формировать из мышечных и хрящевых тканей опорно-двигательную культю для будущего импланта. Последним штрихом, успокоившись, методично ушил конъюнктиву хромированной нитью и наложил на глаза давящую повязку. Когда операция была закончена, он с неприязнью обнаружил усталость. Значит, всё-таки стареет. - Вот и всё, моя хорошая. Потерпи немного, скоро я дам тебе новые глаза. И прекрати ты реветь, неблагодарная дрянь! Доктор стукнул мясистой рукой по животу прикованной пациентки, и та поперхнулась слюной. Терзаемая агонией и хватающая воздух, она не могла прекратить истошно кричать, срываясь на безудержные рыдания. Тот, кто говорил с ней, перескакивал с убаюкивающих интонаций на истеричные угрозы в мгновение ока, и от таких перемен страх сжимал внутренности. Только когда голос был сорван до хрипоты, а отчаянное осознание, что её сделали калекой, наконец-то укоренилось в метающихся мыслях, девушка прекратила биться в своей клетке и затихла. Сколько времени прошло она не знала, как и не понимала, почему оказалась в этом месте, провонявшем спиртом и запрелой мочой. Перед внутренним зрением, чередуясь, словно заевшая на одном кадре киноплёнка, мелькало последнее увиденное: заплывшее лицо без контура, со стекающими зловонными каплями, будто вырастающее прямо из массивного тела, и замасленная улыбка, полная обожания и ненависти, утонувшая краями в красных щеках. Спустя бесконечность иссушенных губ коснулось что-то прохладное, и голова непроизвольно дёрнулась, в попытке избежать новых болевых ощущений, но вкрадчивый шёпот заверил, что всё хорошо. Добрый, мягкий и ласковый голос никак не складывался в пазл общей картины, где ей вырезали оба глаза, оставили умирать на холодном хирургическом столе, регулярно избивали и бередили незажившие на лице раны скользкими пальцами. Места соприкосновения тонкой кожи и чужого пота щипало, но наказание за плачь наступало сиюминутно, поэтому оставалось только подвывать без возможности прикоснуться к месту ожога. - Йон, я здесь. Пей, это просто вода. Доктор спит. Всё хорошо. Скоро будут глаза. Новые. Я здесь. - Я не Йон. Меня зовут Мидзуна Рэи. Я учусь в школе. Моя мама переводчик, отец… - начала была Мидзуна, сделав пару глотков. Учитель объясняла Рэи и её классу, что похитителям нужно дать как можно больше личной информации о себе, чтобы те поняли – перед ними человек, а не неодушевлённый объект, но что делать, если мозолистый палец с силой прижимается к губам, не давая возможности знание использовать, она не говорила. Давление тем временем усилилось, и сила эта была аномальной. Пока под напором не поддались передние зубы, выскочив внутрь, школьница закивала головой. С новой силой нахлынула паника. - Ты Йон. А я Кью. Вспомнила? - Д-да. Кью. Я Йон. - Молодец. Юноша смягчился, осторожно погладил застывшую от ужаса Рэи по голове, чтобы потом снова заставить закричать что есть сил. Шероховатые ладони скользнули вверх по ногам, задирая остатки юбки, звякнула на фоне пряжка ремня, и девочку под колени резким рывком стащили к краю стола. - Мы родим Доктору детей. Он отпустит. Будем вместе жить. - Нет! Нет! Я не Йон! Отпусти меня! Нет! Удар наотмашь прошёлся по лицу, вспыхнула заново боль в пустых глазницах, во рту разлилась из лопнувшей кожи солоноватая кровь. Последнее, что запомнила ослепшая Рэи на границе сознания – невидимую, но заполнившую всё нутро отвратительную похоть. Минуты складывались в часы, те в сутки, и дальше в недели – неизвестно сколько их, но Рэи привыкла быть Йон, привыкла к чередующимся изнасилованиям и избиениям. Чувствуя смрад собственного тела, она уже не морщила нос, пережив вещи гораздо хуже. Кью, больной ублюдок, своим запинающимся ласковым голосом как-то сказал, что пальцы у этой Йон были короче, и Доктор сейчас же удалил дистальные фаланги, согласившись. Мать всегда хвалила тонкие, красивые пальцы Рэи, мечтая вскоре отдать её на уроки фортепиано, а отец горделиво рассказывал про губки-бантиком, сейчас срезанные и заспиртованные, потому что у Йон они тоньше. Эта Йон, сама того не зная, превратила девочку, которой все пророчили счастливое будущее, в свою жалкую имитацию с запекшейся кровью и сукровицей, ходящую под себя, источающую запах фекалий. Мидзуна возненавидела незнакомку всем изуродованным, искалеченным существом. «Будь ты проклята, Йон. Будь ты проклята. Я убью тебя. Убью тебя, чёртова шлюха» - неистово повторяла про себя девочка, переживая одно за другим унижения. Ощущать на себе костлявого Кью, чувствовать, как он толкается с напором, от которого треснула бедренная кость, и сдерживать сжигающий пустой желудок сок, Рэи научилась быстрее всего. Достаточно было сломать рёбра и челюсть, слёзно молить о прощении и заверить в готовности сделать всё, что требуется. Достаточно было опуститься на самое дно унижения. «Будь ты проклята, Йон. Убью. Убью тебя и проживу счастливую жизнь за нас обеих» - никогда раньше отзывчивая и покладистая Рэи так не цеплялась за жгучую ненависть, как в эти дни. Деструктивное чувство усиленно поддерживало жажду жить вопреки всему, чего она лишилась и что произошло. Злостное, тёмное и разрушительное, оно изо дня в день помогало влачить существование, чтобы только добраться до этой самой Йон, вырвать ей глаза заместо утерянных, вырезать рот на замену отрезанному, и отдать на растерзание в самый дешёвый притон, чтобы и она пережила насилие в том же объеме. Мидзуна Рэи сцепила зубы, поклявшись разыскать эту мразь, чего бы ей этого не стоило.