Любовь с первого взгляда.

--- Первым всегда приходил звук. Глухой, настойчивый стук в виске, совпадающий с ритмом собственного сердца. Еще не сознавая себя, Эллиот уже чувствовал его — тупой, знакомый пресс, лежащий на груди. Он не открывал глаз, пытаясь продлить иллюзию сна, то короткое забытье, где не существовало ни пиццерии, ни требовательного отца, ни этого вечного, необъяснимого беспокойства. Затем пробивался свет. Даже сквозь сомкнутые веки он ощущал его — назойливый, холодный рассветный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах и ложившийся горячей полосой ему на лицо. Он ворочался, зарывался лицом в подушку, пытаясь укрыться в ее ванильно-стиральном запахе, но было поздно. Сознание, медленное и тягучее, как патока, возвращалось к нему, принося с собой тяжесть предстоящего дня. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и наблюдал, как пылинки, подхваченные первым лучом, танцуют в воздухе. Они были так же хаотичны и лишены цели, как и его собственные мысли. Сегодняшнее утро было особенным. Не хорошим и не плохим — просто другим. В нем витал призрак вчерашнего вечера, того разговора с Шансом на вершине. Слова «Я поговорю с ними» висели в воздухе его комнаты, словно физический объект, до которого он боялся дотронуться. С неохотным стоном он отбросил одеяло. Воздух в комнате был прохладным, и мурашки пробежали по его обнаженным рукам и ногам. Он потянулся, и его позвоночник издал тихий, удовлетворенный хруст. Дорога к зеркалу в ванной была коротким путешествием по миру, пахнущему им самим — следами одеколона, кожей и сном. Включенный свет щелчком разогнал предрассветные сумерки. Он встретил в зеркале свое отражение — бледное, отмеченное легкой синевой под глазами. «Не выспался», — констатировал он мысленно. Его пальцы провели по щетине на щеках, затем потянулись к зубной щетке. Ритуал чистки зубов был медитативным: монотонные движения, пена с мятной прохладой, пристальный взгляд в свои же собственные, чуть затуманенные глаза. Он скривил губы, изобразив подобие улыбки, потом нахмурился, потом снова улыбнулся, уже искренне, поймав себя на этой глупости. В эти секунды он был просто человеком, а не братом, не сыном, не владельцем пиццерии. Душ стал следующим этапом очищения. Он включил воду погорячее, почти до боли, и встал под упругие струи, закрыв глаза. Вода смывала остатки сна, липкие следы тревожных снов, но не могла смыть тяжесть решения. Он представлял, как говорит с Билдером. Сначала лицо брата выражало непонимание, потом — холодную ярость. Эллиот вздрогнул, хотя вода была обжигающе горячей. Завернувшись в мягкое, ворсистое полотенце, он вернулся в комнату и начал медленно одеваться. Каждая деталь одежды — простая белая майка, мягкая клетчатая рубашка, знакомые, немного потертые на коленях джинсы — была частью доспехов, в которых он выходил в мир. Он делал это медленно, почти небрежно, словно оттягивая момент, когда ему придется спуститься вниз и стать частью семьи. И вот он стоял наверху лестницы, глядя вниз, на приоткрытую дверь кухни. Оттуда доносились приглушенные голоса и запах кофе — запах обыденности и рутины. Он сделал глубокий вдох, держась за перила. Где-то там, за городом, возможно, уже проснулся Шанс. И он думал о нем. Эта мысль согревала его изнутри, как маленькое, личное солнце. Она придавала ему сил. Он шагнул вниз. Ступеньки скрипели под его весом, возвещая о его приближении. Утро начиналось. Со всеми его сложностями, страхами и крошечными, едва уловимыми надеждами. Но теперь, с памятью о звездах на горе и обещании, данном любимому человеку, оно было уже не таким пугающим. Оно было просто еще одним утром, которое нужно было пережить, чтобы однажды обрести право на свое собственное, по-настоящему счастливое. --- Вечер наступил тяжелый и душный, будто сама атмосфера в доме сгустилась, впитав в себя невысказанные упреки и подозрения. Эллиот пытался читать на кухне, но слова расплывались перед глазами. Он чувствовал на себе взгляд — тяжелый, пристальный, буравящий спину. Это был взгляд Билдера. Наконец, старший брат не выдержал. Он вошел на кухню, и гулко захлопнувшаяся дверь отозвалась в тишине дома, словно выстрел. — На вершине горы. его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал громче любого крика. Он подошел вплотную, отрезая путь к отступлению. — Вчера ночью вы были на вершине с шансом . Это правда? Сердце Эллиота упало и замерло где-то в районе желудка. Он медленно закрыл книгу, откладывая ее в сторону, чтобы выиграть секунду. Паника, острая и холодная, заставила его похолодеть. Он знает. — Да. ответил Эллиот, заставляя свой голос звучать максимально естественно. Он поднял глаза на брата, встречая его испепеляющий взгляд. — Мы поднялись посмотреть на огни. Он сказал, что это хорошее место, чтобы... проветрить голову. — Проветрить голову.. Билдер с ненавистью выдохнул эти слова. — В 11 часов вечера? С бутылкой вина и свечами? Ты мне это всерьез рассказываешь? Свечи. Он знает и про свечи. Эллиот почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он сделал вид, что смущенно усмехается, разводя руками в самом беззащитном жесте, какой только мог придумать. — Это был спонтанный порыв, Билдер! Он купил эту дурацкую корзину для пикника в каком-то бутике, ему захотелось ее опробовать. А я... мне просто нужно было куда-то деться после смены. Голова гудела. Ты же знаешь, каково это. Он смотрел брату прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю возможную искренность, смешанную с усталой раздраженностью. — О чем ты вообще думаешь? Эллиот покачал головой, изображая легкое недоумение и даже обиду. — Мы просто два взрослых мужика, которые сидели, болтали о жизни и смотрели на город. Он — о своих казино и делах, я — о своей пиццерии. Ничего больше. Билдер не отводил взгляда. Его челюсти были сжаты. Он искал ложь в глазах брата, малейшую трещину в этом спокойном фасаде. — Он не тот человек, для дружеских посиделок, Эллиот. прошипел он. — У него на уме всегда только одно. Игры. Азарт. И он ко всему относится как к игре. В том числе и к людям. — Я не ребенок, Билдер. Эллиот встал, его голос окреп, в нем появились стальные нотки. Он перешел в контратаку, как загнанный в угол зверь. — Я могу сам решать, с кем мне гулять. И если мне захотелось провести вечер не в душных стенах этого дома, а на свежем воздухе, с человеком, который умеет слушать, то это мое право. Или ты теперь будешь следить за каждым моим шагом? Они стояли друг напротив друга — два брата, разделенные не только столом, но и целой пропастью недоверия и невысказанных тайн. Глаза Билдера метали молнии. Он хотел кричать, хотел трясти его, выбивая правду, но что-то в позе Эллиота, в этом вызове, остановило его. — Ладно. Билдер отступил на шаг, его плечи все еще были напряжены, как у готового к бою быка. — Ладно. Но чтобы я больше не слышал о таких... «дружеских» прогулках. Понял? — Понял. Эллиот кивнул, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. Билдер развернулся и вышел, оставив его одного на кухне. Эллиот облокотился о столешницу, его руки дрожали. Он сделал это. Он солгал. Он обманул собственного брата, того самого, кто всегда его защищал. Горечь подступила к горлу. Эта ложь стала первой трещиной в фундаменте их семьи, и Эллиот с ужасом понимал, что она будет только расти. Но другой дороги не было. Не сейчас. Не пока их любовь была таким хрупким ростком, который любое неверное движение могло уничтожить. Он глубоко вздохнул, глядя в темное окно, за которым прятался город, и почувствовал себя самым одиноким человеком на свете. --- Глубокая ночь окутала дом плотным, безмолвным покрывалом. Было два часа, мир за окном замер в неподвижном сне, и даже шумный город притих, убаюканный собственной темнотой. Эллиот спал — тяжелым, безмятежным сном, в котором не было места тревогам прошедшего дня. Его сознание медленно всплывало из глубин, вытягиваемое навязчивым, необъяснимым звуком. Не грохот, не стук — а настойчивый, скребущий шорох. Словно что-то цеплялось за кирпичную кладку под его окном. Потом — приглушенный свист, короткий и мелодичный, будто кто-то пытался воспроизвести знакомый мотив. Сердце Эллиота пропустило удар, прежде чем забиться в бешеном ритме. Он замер в кровати, вслушиваясь в тишину, теперь казавшуюся зловещей. Адреналин ясностью влился в сонный мозг. Грабитель? Сумасшедший? Все возможные и невозможные страхи пронеслись в голове за долю секунды. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, он поднялся с кровати. Ноги сами понесли его к занавешенному стеклянной двери, ведущей на небольшой балкон второго этажа. Шорохи стали громче, к ним добавилось сдержанное, тяжелое дыхание. Собрав всю свою храбрость, Эллиот резким движением рванул ручку и распахнул дверь. И замер. На его балконе, прислонившись к перилам и отряхивая колено дорогих брюк стоял Шанс. Его волосы были растрепаны ночным ветром, на лице играла смущенная, но восторженная ухмылка. А в его руках, нелепо и великолепно, был огромный, пышный букет алых роз. Их бархатные лепестки казались каплями крови в призрачном свете луны. — Надеюсь, я не разбудил соседей.. прошептал он, и его голос прозвучал хрипло от напряжения и легкой одышки. — Твои водосточные трубы, должен сказать, не самое надежное средство для восхождения. Эллиот не мог вымолвить ни слова. Он стоял в пижаме, с взъерошенными волосами, глядя на этого безумца, который вломился в его жизнь буквально через окно. — Ты… ты совсем рехнулся? наконец выдавил он, но в его голосе не было гнева, только облегчение и нарастающее, пьянящее удивление. — Ты мог свернуть себе шею! — Стоило того. Шанс шагнул вперед и протянул ему цветы. Аромат роз, густой и сладкий, смешался с ночной прохладой. — Я не мог дождаться утра. Не мог звонить в дверь. После сегодняшнего… после той лжи твоему брату… мне нужно было увидеть тебя. Настоящего. Не того, кто притворяется. Он смотрел на Эллиота с такой нежностью и тоской, что у того перехватило дыхание. — Я хотел напомнить тебе, ради чего все это. Ради этих секунд. Он мягко коснулся тыльной стороной пальца его щеки. — Ты спишь, а я под полной луной карабкаюсь на твой балкон, как какой-то шекспировский влюбленный юнец. Это безумие. И это самое честное, что я делал за последние годы. Эллиот взял букет. Шипы слегка кольнули его пальцы, но он почти не почувствовал этого. Он смотрел на Шанса — на этого самоуверенного, циничного гемблера, который стоял перед ним с растрепанными волосами и цветами, смущенный и прекрасный в своем безумии. И он рассмеялся. Тихим, счастливым, немного истеричным смехом. — Ты ненормальный… выдохнул он, прижимая розы к груди. — Полностью. согласился Шанс, его ухмылка стала еще шире. — Но я твой ненормальный. И в этот момент, среди ночной тишины, под холодными звездами и при свете луны, с букетом алых роз в руках, Эллиот понял, что никакие стены, никакие тайны и никакие страхи не могли устоять перед любовью, которая ради одной лишь встречи готова была штурмовать самые высокие балконы. .. И Эллиот целует его в губы. Это был стремительный, безрассудный порыв, в котором растворились все страхи и сомнения. Его руки впились в пряди волос Шанса, притягивая его ближе, словно пытаясь стереть саму дистанцию между ними. Поцелуй был горьким от лжи и сладким от освобождения, в нем был вкус ночного ветра и пьянящий аромат роз, брошенных на стул. Шанс ответил с такой же жадностью, его руки скользнули под тонкую пижаму Эллиота, касаясь горячей кожи. Дыхание сперлось, по телу пробежала знакомая, огненная дрожь. Разрывая поцелуй, Шанс прильнул губами к его шее, к чувствительному месту за ухом, заставляя Эллиота вздрогнуть и тихо стонуть. — Я с ума сходил по тебе весь день. прошептал он, и его голос был хриплым от желания. Его руки опустились ниже, прижимая Эллиота к себе, не оставляя сомнений в его намерениях. — Я не могу ждать. Я хочу трахнуть тебя.. здесь. Он начал мягко, но настойчиво оттеснять Эллиота назад, в сторону спальни, к кровати, что виднелась в темноте как обещание уединения. Искушение было огромным, почти физически ощутимым. Тело Эллиота отвечало ему, вспыхивая в каждом месте, которого касался Шанс. Но тут разум пересилил плоть. Эллиот мягко, но твердо уперся ладонями в его грудь, создавая между ними сантиметры отчаянно необходимого пространства. — Стой- Подожди.. его голос дрожал, ему не хватало воздуха. — Нельзя.. Шанс замер, его темные глаза, привыкшие читать блеф за карточным столом, с недоумением и обидой впились в Эллиота. — «Нельзя»? он чуть не рассмеялся от неожиданности. — После всего этого? После балкона? После этих поцелуев? — Могут услышать.. — Эллиот смущенно отвел взгляд, его щеки пылали. Он мотнул головой в сторону двери. — Билдер… Отец… Их комнаты прямо через стену. Он сделал шаг назад, к скрипучей деревянной кровати, и легонько толкнул ее ногой. Старые пружины ответили громким, предательским скрипом, который в ночной тишине прозвучал оглушительно. — Понимаешь? Эллиот с горькой усмешкой посмотрел на Шанса. — Это будет не романтично. Это будет… неловко. Как будто мы воры, а не… - Он не договорил, но Шанс понял. «А не влюбленные». Фраза повисла в воздухе. Шанс смотрел на него несколько секунд, его грудь тяжело вздымалась. Он видел искренний страх и стыд в глазах Эллиота, и его собственное желание медленно начало отступать, уступая место чему-то более глубокому и терпеливому. Он тяжело выдохнул, и напряжение спало с его плеч. — Черт. тихо выругался он, но уже без злости. Он снова привлек Эллиота к себе, но на этот раз просто обнял, крепко и защищающе, положив подбородок ему на макушку. — Хорошо. Ладно. Не сегодня. Он отступил, поднял с пола букет и с легкой, прощающей улыбкой вручил его Эллиоту обратно. — Тогда просто поспи с ними. Пусть пахнут мной, а не твоими страхами. И прежде чем Эллиот нашел что ответить, Шанс уже перекинул ногу через перила балкона. — Я пойду… более традиционным путем. Спокойной ночи, неженка. И он исчез в ночи так же стремительно, как и появился, оставив Эллиота одного с бешено бьющимся сердцем, букетом алых роз и оглушительной тишиной, в которой эхом отзывался скрип его кровати. Эллиот медленно обернулся в сторону своей комнаты, сжимая в руках бархатистые стебли. Букет был таким пышным и ярким, таким чужим в его спартанской, полутемной комнате. —…. И куда я его поставлю. тихо прошептал он, и его голос прозвучал особенно громко в ночной тишине. Он безнадежным взглядом окинул пространство. На письменном столе царил творческий хаос из бумаг и кулинарных эскизов. Тумбочка была заставлена книгами и стаканом с водой. Простая стеклянная ваза пылилась на верхней полке шкафа, до которой нужно было залезать на стул. Словно совершая таинственный ритуал, он достал ту самую вазу, смахнул с нее пыль, налил воды и начал, один за другим, бережно погружать в нее цветы. Каждый алый бутон, распускаясь в тесной комнате, становился немым укором его страхам и в то же время — немым обещанием. Теперь его комната пахла не одиночеством, а розами и ночным безумием.