Не оставляй меня одну

Габриэль любит — страстно, беззаветно, на всю мощь души, любит, как только способно любить пылкое сердце в юные семнадцать. Зена видится ей подобной прекрасной, величественной воительнице из древних легенд, и порой кажется, словно она знала ее и была с нею во всех предыдущих жизнях, которые они проживали прежде. О, как она любит! Габи до невозможного нравится, когда Зена украдкой целует ее на школьном дворе, целует в уголки губ и в кончик носа, нравится, когда Зена подхватывает ее на руки, нравится читать Зене вслух, когда та склоняет голову к ней на колени, и тогда Габриэль нежно играет ее волосами, пропуская сквозь пальцы иссиня-черные пряди, пахнущие миндальным шампунем. Зена тоже ее любит — Габриэль не сомневается в ее чувствах ни на миг, Габриэль помнит, как Зена сказала те заветные три слова. (А Зена не из тех, кто соврал бы о таких вещах). Только вот, как говорится, тучи порой сгущаются даже на самом ясном небосклоне, заслоняя солнечный свет. Стремительно пролетает февраль, за ним наступают первые весенние дни, и Габи не может не заметить изменения в поведении Зены — словно та день ото дня все задумчивее и грустнее, и все больше отдаляется. (А интуиция еще ни разу не подводила Габриэль). Вот уже второй день подряд Зена отпрашивается с последнего урока по каким-то делам — каким именно, отвечает уклончиво, и Габриэль решительным образом ничего не понимает. (А так хочется выяснить). — Зена, милая, между нами точно все по-прежнему? — Габи решается и спрашивает напрямую. — Все в порядке? — Все хорошо, правда, — молвит Зена в ответ, и в глубоких синих глазах ее читается безумная усталость, и видна еще большая, чем прежде, печать какой-то невыразимой, невысказанной тоски. — Просто я сильно устаю в последнее время. Не думай только, что от тебя — вовсе нет, Габи, — едва заметно улыбается. — Я, наверное, пойду домой, меня мама уже заждалась. — Хочешь, я пойду с тобой? — предлагает Габриэль, словно цепляясь за последнюю спасительную ниточку. — Да нет, я по пути еще кое-куда заскочить должна, — Зена явно мнется. — Увидимся завтра, хорошо? Люблю тебя, — дарит ей невесомый поцелуй в уголки губ, после чего спешит скорее уйти — даже не уйти, а убежать. Габриэль остается одна на школьном дворе в полном смятении. (Не знает, что ей теперь и думать). *** — Зена, детка, я испекла твои любимые миндальные печенья, — Сирена приоткрывает дверь комнаты дочери. — Ты снова плакала, дорогая, да? Зена приподнимается на кровати и поднимает красные от слез глаза. (От мамы, как всегда, ничего не скроешь). Сирена присаживается рядом. — Зена… — Мам, все стало слишком сложно, — молвит дочь сдавленным голосом. — Когда в моей жизни появилась Габриэль, все изменилось… Меньше всего на свете я желала бы причинить ей боль! Но я не знаю, не знаю, что мне делать… Мам, я так запуталась! — слезы подступают с новой силой. — Ты должна рассказать ей правду, — отвечает мать, обнимая Зену за плечи и целуя в макушку. — Правда — она всегда лучше, поверь мне. — Наверное, мам, ты права, — из груди Зены вырывается тяжелый вздох. — Мне больно всякий раз, когда ты плачешь, милая. — Мне тоже больно, когда плачешь ты, — отвечает Зена. — Я не буду плакать, обещаю. — Вот и правильно. Мамы никогда не должны плакать. — Я люблю тебя, родная, — Сирена крепче прижимает дочь к себе. — Постарайся поспать, день был тяжелый. А потом попьешь чаю с твоими любимыми печеньями, хорошо? — Хорошо, мам. Спасибо тебе. Мать тихонько выходит из комнаты, выключив свет, и вскоре Зена погружается в крепкий сон до самого утра.