Клинч

Уже давно стемнело. В узкое окошко под потолком стекаются отсветы билбордов и телеэкранов, слышно, как совсем близко шумят системы воздухоочистки и моторчики конденсаторов. Мазутно-черная стена застыла вздувшимся пузырем прямо перед глазами. Отдаленный гул, полумрак и липкие от пота руки. Если бы я был, как он, все произошло бы иначе. Если бы я умел, как он, люди отца не смеялись бы над принцем, за которым вечно приходится подтирать. Вот только я совсем не как он, ничего не умею, и мне остается только прислушиваться к наставлениям, смиряя гордыню и вспышки самоволия. На самом деле у моего верного стального стража нет никаких полномочий распоряжаться моим временем или местоположением. Он ничего не может указывать, но он это взял за привычку периодически делать, отсылая меня в эту берлогу — пережидать момент. Моментов в том самом смысле слова, способных стать потенциально опасными для жизни, бывает много, и то ли еще будет. Отец никогда не чурался заводить новых врагов. Тут все просто. Он тоже хотел отхватить для себя немного ресурса. Огромные небоскрёбы верхушки и роскошные кварталы были оккупированы правительством — элитой, что захватила лучшие ресурсы, энергию, воду и технологии, превращая их в неприкосновенные цитадели. Они властвовали без малейшей жалости, устраивая патрули и рейды, когда кто-то из жителей трущоб осмеливался поднять голову выше привычного уровня. Оппозиция не в силах была нарастить достаточную для сопротивления броню. Однако мой отец считал бессмертными себя и своих детей, и потому смело устраивал тайные собрания, держал скрытые подпольные мастерские, координировал действия через зашифрованные каналы связи и делал вид, что плоть тела его неуязвима. Локсары держали под рукой частные вооружённые силы, дроны-разведчики и агенты днями и ночами шастали по трущобам, воруя информацию и превращая её в инструмент репрессий. Жители трущоб, изнурённые голодом и давлением, рвались к верхушке, к миражу возможностей, где жизнь казалась чуть менее жалкой. Но для большинства эта борьба была бессмысленной. Это как пытаться подняться вверх по стене, скользящей от масла или льда. Уже не первое десятилетие моя семья пыталась монополизировать пространство доков и подпольных борделей, руки отца тянулись ко всему, к любому возможному способу заполучить информацию, — и в этом он преуспел. Так считал сам отец. Так считали люди отца. Считать так же я пока что настырно отказывался. Уже давно стемнело, иначе говоря, с того момента, как мы разошлись с Чонгуком, прошло больше четырнадцати часов. Мне не стоило бы замирать, как лягушка в спячке, однако за все это время я не получил от него ни единого сигнала. Ни плохих, ни хороших вестей. Он просто ушел, зная, что я ни на что не годен. Он просто считает себя неуязвимым. Самым умным и смелым. Смотрит на меня свысока. Он был совсем не таким раньше. В моем первом с ним осознанном воспоминании он помешал мне обвариться водой из чайника, такое у него всегда было назначение, и все же он не был

подтвержденной агрессией, для которой был создан

нарастающим гулом автономных системных команд

высвобожденным напряжением постоянно нагнетаемых величин

таким взвинченным. Словно я ему навредил. Словно я его обманул. Словно совсем не правда то, что он так давно про меня разгадал, и я намеренно морочу ему голову, прикидываясь кем-то другим. Я трус и слабак. Это мы выяснили. Совсем не вояка. Это тоже понятно. И вместо отца никогда не встану. С чего бы мне. Все это время я выживал по чужим правилам из-за него. Он просто был. Перманентно агрессивный, парадоксально автономный, вечно напряженный на фоне нашего образа жизни и степени риска, базальные истины, никто не может сбежать от плохой экологии и постоянных вооруженных рейдов в плохих районах этого города. Если бы мог, сбежал бы. И его бы забрал с собой. Может быть, сбежать смог бы он. Но только один. А один — это не про него. Я трусливый слабак. Потому что он всегда… такой навязчивый, боже! Всегда знает, как лучше и безопаснее. Совсем не вояка. Зато он ас и может легко противостоять нескольким автоматоном K-типа сразу, но только при условии неполной комплектации. И вместо отца никогда не встану. Потому что как только не станет главы, все рухнет. Я рухну. На колени и буду кричать. Много и долго кричать в потолок о том, что пусть бы к черту разбежались все эти бляди, бандиты и мародеры, и мне не пришлось сразу после похорон тащиться в квартал и разбираться с этим наследством. Со мной часто такое случается. Накатывает. Сижу и придумываю себе, как было бы, если бы случилось плохое, — оправдались дурацкие опасения моего соглядатая, скончался отец, восстал из праха брат, — иногда даже думаю, что сделал бы Чонгук, если бы отыгрались на мне? Украли, пытали, убили, вернули искалеченный труп, а ему бы пришлось… пришлось что? Как скорбят люди такой породы? Быть может, сгорает прошивка, или же начинают подглючивать сенсоры? Всякий раз, когда он пытается меня отчитать, во мне бывает только упрямая злоба. И все же всякий раз, когда он ссылает меня сюда, покорно сидеть и ждать новостей, я думаю о том, как больно ему было бы меня потерять. Сюда — это в каморку в одном из многочисленных аварийных зданий на другом конце квартала, куда можно попасть, забравшись сперва в подвальное помещение под старым торговым центром, потом пройдя змейкой эвакуационных коридоров и гулких промышленных подвалов, и выбравшись, наконец, из-под полы прямо под полусгнившей кроватью, сдвинув решетку и коврик.

как будто это так важно

как будто останется что-то кроме его видеокарты, обреченной меня навсегда зафиксировать

Как будто я не смешной и издерганный юноша у него на попечении, черт, как будто это возможно было игнорировать. Трус и слабак. Изнеженный мальчик. Бездельник. Каждый из этих ярлыков вот уже шестой год, как он ходит за мной по пятам, каждый день приглаживает, подклеивает, чтоб не слетели. Чтоб я не забыл, как зовусь и что из себя представляю. Словно остерегаясь, что иначе я смог бы раскочегариться и возгордиться. Юношам такое ведь свойственно, и никто не говорил, что меня, такого спокойного флегматичного пацифиста, обойдет стороной. В элитных питомниках собак, не годных для племенной работы и демонстрации с целью наживы, принято кастрировать. Чтобы не захлестнуло гормонами по самое не балуй, чтобы не пришло вдруг в буйну голову мутить воду там, где живешь, ешь, пьешь и срешь. Но я и правда был не способен на подобное. Я прятался. Удирал. Искал его глазами всякий раз, когда вокруг всё рушилось. Автономная боевая единица, горе-логист и совсем не герой, он прав хотя бы в том, что раз за разом не забывает напомнить, кто я и где мое место. Будья хоть сто раз рассерженным, взвинченным, голодным до правды и справедливости, мягкотелым придуркам не место в разборках больших умных боссов. Мне не место там, где я есть. Это порождает вопросы. Порождает проблемы. Порождает в Чонгуке желание меня вмуровать в стену, чтобы никто не смог посягнуть. Агрессивный и неусыпно волнующийся, он вечно так делает. Подминает. Задвигает. Гребаный протектор. В ущерб себе, в ущерб здравому смыслу — и думает, я не замечаю. Думает, лишь один он такой умный, раз уж оснащен пресловутой железкой в ухе и армейской выучкой. Под языком горчит, машинально сглатываю. Ощущение, словно мне на грудь опрокинули стакан теплого сладкого молока. Это плохие воспоминания. Мне тогда было около двенадцати, достаточно уже большой мальчик, чтобы понять что к чему, верно, но я ведь не мог повзрослеть так рано, что-то мне вечно мешало и тянуло назад. Тогда шавки одного из отцовских конкурентов подстрелили мою кошку прямо у нас на пороге. Мне было позволено брать ее в комнату, и я этим пользовался сполна. Затаскивал на кровать, наблюдал, как умывается или спит, свернувшись калачиком на подушке. Потом все обернулось так, что я затаскивал на две ступеньки повыше ее перепачканное кровью тельце, размазывая по щекам кровь и слезы, пока не налетел Чонгук и не швырнул меня в дом с открытого и хорошо просматриваемого пространства. Тогда себя хотелось пожалеть. Закутать в плед, напоить горячим ароматным чаем, сказать, что все будет хорошо, или что мне все это просто привиделось. Потом перед глазами была рябь и его темный, помутневший от гнева взгляд и сжавшиеся до размера точек зрачки. Чонгук никогда на меня не кричал. Однако по его глазам я всегда мог прекрасно различить, когда ему очень этого хочется. Кричать на подростка — что может быть бесполезнее. Я всегда был готов наскрести сил защищаться, и многое готов был доказывать, вот только Чонгук еще тогда ясно давал мне понять — это совсем не тот человек, на которого я хочу и могу выплеснуть злобу. И на которого злюсь. Во мне никогда не было достаточно сил. Никакой присущей нашему времени агрессивности, никакого перманентного желания набить морду всем смотрящим на меня криво, косо или по диагонали. Я никогда не могл называться сыном семьи Курогири по меркам отца. Ни по чьим меркам. Не способен сам на себе штопать раны, проводить вооруженный рейд, даже, на худой конец, стрелять по-человечески точно не научен. Просто бесполезный двадцатидвухлетний Тэхён, мягкотелый и всем вокруг вечно до усрачки перепуганный. Другое дело Чонгук. Чонгук не любит громкие звуки и избегает стрельбы, если в этом нет острой необходимости. У него в отлаженном и закономерно выверенном внутреннем поле всегда есть как минимум три варианта развития вредоносных событий, и под каждое — свой боевой протокол. Чонгук питается простой и быстрой едой, из соусов предпочитает сырный и фанатеет от острого, не пьет кофе из пластиковых стаканчиков из соображений эстетики и сугубо личных предпочтений, так же как игнорирует пакетики с сахаром и корицей. Чонгук предпочитает легкую и немаркую одежду, всего у него два комплекта и один запечатанный, на случай, если один из используемых придет в негодность. Чонгук носит на теле несколько портативных модулей и адаптеров, помимо основного каркаса ИИ по имени Нини, всегда имеет при себе много холодного оружия разного типа и классификации, никогда не выходит из дома без дополнительного блока питания и композитного нейростимулятора для предупреждения скачков напряжение и возможных торможений системы. Чонгук сдержан и дотошно внимателен. Не позволяет первым входить в незнакомые двери, подозрителен к толпам и кучным скоплениям, подозрителен к крышам и бродячим собакам, не жалует нищих и навязчивых попрошаек. Чонгук всегда точно знает, что меня расстроит, а что приведет в смятение. Чонгук не выходит на связь четырнадцать часов семнадцать минут. Мне не стоило бы замирать, как лягушка в спячке, но я, жалкий трусливый болтун, застыл в этом потаенном углу, парализованный страхом и невозможностью агрессивно взбрыкнуть. Как делает он, когда до крайности зол. Когда готов наговорить гадостей, совсем меня не щадя, проще говоря, так мне и надо. Он — это порою потоки горячечной несдержанности взамен привычного философского спокойствия. Есть такая категория ошибок, которые он особенно не желает, чтобы я когда-либо совершал. Вопреки устоявшемуся стереотипу, Чонгук не всегда говорит все, что думает. Он чаще скрытный, нежели оставляющий себя нараспашку. Чаще тревожно настороженный, мягко ступающий на новую территорию и словами пользующийся, как оружием. Немногословный — по рукояти в каждую руку. Он упрям и раздражающе неуступчив. Сгусток навязчивой грубой тревожности, которому я по привычке приписывал неуязвимость, и вот где мы теперь. Я не хотел сникать. Отсутствие новостей — тоже новость. Я не должен сникать. Чонгук стратег и автономная боевая единица, признающая лишь свои собственные алгоритмы. Холодная голова, раскаленные мышцы, всегда только верные и наиболее предпочтительные протоколы, всегда только один шанс на ошибку, которой он не совершит. Он не ошибется. За ошибки в нашем тандеме в ответе другой человек. Трус и бездельник. То есть, конечно же, я. В комнате пахнет плесенью. Она тут повсюду, въедается и разрушает. Сыро и зябко сидеть вот так вот, на краю стула, обхватив себя руками за плечи. Память — паршивая штука, так мало упускает, так мало позволяет мне растерять в череде однотонных в своей агрессивности дней. Когда я был младше, наш дом только начинал походить на оборонный ангар. Тогда он еще смел называться домом. Тогда еще в обязанности Чонгука не входило проявлять ко мне какое бы то ни было благодушие. В те годы я, вероятно, не казался никому столь явным недоразумением… и все же люди отца имели манеру с деланным равнодушием смотреть за моими передвижениями, словно любая моя ошибка может в равной степени как повеселить, так и стать досадной помехой. Большая часть моих передвижений по городу была ограничена, ну а допустимые нещадно отслеживались. Самонадеянность и игривость, ребяческие потребности капризного недоумка. По юности я часто искал способы досадить своим надсмотрщикам в отсутствии возможности досадить отцу. У автоматонов-протекторов была перед людьми ощутимая фора — не было функции эмоционировать и рвать на себе волосы, когда слишком уж докучал или перегибал с просьбами. Отец никогда не держал в доме много охраны, однако энное количество его людей с характерными нашивками уже тогда шаталось по кварталам, и знал бы я, к чему это приведет, сделал бы ноги до тех пор, пока нас взяли бы на карандаш локсарские ратники. Первое время народ подтрунивал над попытками сутенера собрать армию и поднять на ноги оппозицию. Потом уже стало не смешно, когда рейды и нападки по нашу душу участились, проливая много, правда много крови на улицы трущоб. Для меня в то время это не значило почти ничего кроме того, что незнакомых вооруженных людей, охраняющих меня дома и на улице, будет с каждым днем все больше. Не было разницы в том, кого из них донимать. Каждый раз, когда мне удавалось вывести из себя взрослых, уверенных в собственной значимости мужчин, я чувствовал себя почти победителем и страшно гордился этим. Тогда весь мир — пестрый, бурлящий, непредсказуемый — казался полем битвы. Я хотел казаться дерзким, бесстрашным удальцом, живущим одной идеей — отомстить за друзей, которых у меня отняли. Хотел быть, но никогда не в силах был таким стать. Уважение я не признавал, постоянно испытывал чужое терпение и доводил людей до белого каления с изощрённым мастерством, менялся в подходах, находил всё новые способы действовать на нервы. Для меня не существовало различий между людьми — я не делил никого по значимости, не обращал на кого-то больше внимания. Каждый имел своё лицо, голос, особенности, но в моём восприятии всё это всё равно сливалось в единое, неразделимое целое. Чонгук был одним из многих. Я даже не мог бы назвать его другом. Точно. Чонгук был просто ещё одним лицом в толпе. Лицо, которое я часто видел, но никогда не запоминал. Так я заставлял себя рассуждать всякий раз, когда задумывался о природе нашего сближения. В нашу первую встречу мне было семь, ему — человеческие восемнадцать. Он опустился передо мной на корточки и улыбнулся, чуть склонив набок голову. Одно из ярчайших воспоминаний из осознанного детства, но вовсе не потому, что я уже тогда видел в нем нечто особенное. Для отрезанного от социума и при этом совершенно отвернутого от внутренней жизни дома ребенка Чонгук долгое время был ещё одним способом убить время. Просто в тот день, в нашу первую встречу, его мне представили так: «Новый в отряде обороны. Чонгуком зовут. Техник S-класса третьего поколения, свеженький, прямо с конвейера. Конструктор говорит, он способен автоматон забить без оружия — вот мы и посмотрим на него в деле.» Большую часть слов я тогда не понял, остальную — не запомнил. Основательно познакомились позднее. Тогда же я и узнал, что техник и автоматон совсем не одно и то же, и что Чонгук родился, как и я, человеком, от обычных женщины и мужчины в результате банального коитуса. А S-классом третьего поколения стал уже позже, в результате многочисленных и основательных механических операций и преобразований над живым организмом. Мне тогда яро захотелось расширить собственную базу данных и докопаться до развернутых характеристик. Казалось, что чем больше я про него узнаю, тем больше расположения он будет ко мне проявлять. Чонгук. Да, я был наивен… но тем не менее. Добраться до отцовских доков не было возможности, однако на помощь, подначивая и похрюкивая над моим энтузиазмом, пришел пресловутый Кихёк. Уж ему-то этот чертов техник ни шел ни ехал. В скоплении механических характеристик и символов плотно въелись в память немногие, но достаточные для того, чтобы сформировать впечатление:

оборонный реагент с автономной нейросистемой

активирован с полным рабочим потенциалом

оптимизирован для тактического решения конфликтов с высоким уровнем непредсказуемости

Так то. Ни много ни мало. Свою полезность Чонгук оправдал достаточно быстро. Отец использовал его во множестве ситуаций начиная с промышленного шпионажа и заканчивая вымогательствами, эта боевая единица была сговорчивой, молчаливой и исполнительной. Должно быть, отец ни разу не пожалел о его приобретении. Он мог муштровать людей и прочесывать любые периметры любой сложности, но при этом не имел совершенно никаких личных амбиций, был слугой и эту роль исполнял исправно. Не кривя душой, его собственный внутренний расчет был столь точен, что ни один рейд или дело, в которых принимал участие Чонгук, не закончилось провалом. Наверное, потому в какой-то момент его было решено привязать ко мне. Может, даже сразу после кошки. То есть, конечно, это для меня тот день закончился смертью питомца, для взрослых же это значило тщательно спланированный налёт, несколько разрушенных построек, подорванные улицы. От новости о новом протекторе во мне вскипело и забурлило что-то обманчиво недостойное внимания. Его манера… больше не забавляла. Это была первая система координат, которую я начал воспринимать как неизменную. Он был рядом — и, как ни странно, это придавало всему, что я делал, хоть какую-то форму. Хочется отодвинуть эту холодную, ясную мысль куда-то подальше. Но она прилипает — к небу, к дёснам, к задней стенке гортани. Не проглотить. Не выкашлять. Мне хотелось его задеть. Разбить эту маску. Выцарапать из него хоть какую-то реакцию — эмоцию, раздражение, смех. Хотя бы скуку. Но он упорно молчал. И все мне было дозволено. Я мог дёргать его за рукав, провоцировать бессмысленными приказами, провозглашать себя командиром условной игры, и Чонгук в своём вечном молчании принимал эти правила как часть общей механики существования. Как будто это всё действительно имело значение. Это сводило меня с ума. Я был ребёнком. Одиноким, капризным, острым на язык и поступки. И единственный, кто видел меня таким, не делал ни попытки ни сблизиться, ни отвергнуть. Я хотел, чтобы он среагировал. Чтобы сказал. Чтобы хотя бы посмотрел иначе. Ничего не происходило. — Ты не можешь мне приказывать. Ты не отец. — К счастью. Но я в ответе за тебя. Мне тогда было четырнадцать. Канонический диалог. С кем еще мне было ершиться и препираться, если не с этим каменным стражем. В то время у него были отросшие волосы и густой запах дешевого орехового мыла из магазина через дорогу. Мне это не нравилось. Как и манера отвечать практически без раздумий, и держаться, будто всё, что я говорю, — не больше чем фоновый шум. Должно быть, количество произнесенных мною «ты не понимаешь» в тот период смогла бы подсчитать только какая-нибудь жутко навороченная технологичная машина. Сейчас уже непонятно, кто к кому подбирался, подкрадывался с осторожностью опытного охотника — я к нему или он ко мне. Моя память как старый архив. Вся она состоит из присутствия. Не сразу я осознал, что тоскую, даже когда он мирно делает свою работу. Цепляюсь за случайные взгляды, будто на дне его нефтяно-черных зрачков для меня все разгадки, пароли и явки начерчены. Каждый его поступок разбираю на смысловые фрагменты, как машинный код, в поисках скрытой инструкции: что мне сделать, чтобы он остался. Хочется сорваться. Это не тот момент, когда можно что-то решать или поступать опрометчиво. Я должен всё пропустить через себя, остановиться и подождать. Я должен ждать его здесь. Батарея садится. Холод становится осязаемым. Четырнадцать часов. Пятьдесят девять минут. Тридцать восемь секунд. Трус и слабак. Изнеженный мальчик. Бездельник. Дурак? Напоследок на всякий случай я отправляю месседж с координатами на старый приемник Сола и на пейджер Марлы. Она наверняка еще не в порядке и не сможет помочь, но я хотя бы буду знать, что кому-то сообщил о пункте своего назначения. — Если ты не придёшь, я сам за тобой пойду.

***

Квартал локсаров похож на зубчатый венец — тяжёлые ворота, блокпосты и ограждения, выращенные из ржавого металла и бетонных обломков. Две челюсти косой листовой стали, называющиеся воротами, покрыты следами старых взрывов и чёрной копоти. По краю смазаны полосы неоновой краски и предупреждающие пиктограммы, подсвеченные тусклым голубоватым светом. Блокпосты втиснуты через каждые двадцать шагов — выкрашенные контейнеры и бетонные короба, припаянные к земле. Над ними навесы, под навесами всегда сыро, капли стекают по краям, оставляя темные круги на взрытом асфальте. Химические запахи не смешиваются, — железо, аммиак, токсичная краска, гниющая бумага, — всегда можно точно отделить составляющие. Охрана — это прежде всего шум и движение. Они не скрываются, они у себя дома. Во мне мало от военной выучки, я совсем не солдат и никак не шпион. Думать об этом сейчас кажется лишним. Но и не думать не получается. Какой толк от ни на что ни годного Курогири. Дни, месяцы, годы упущены в строптивом желании что-то кому-то доказать, и вот сейчас я едва способен на подвиги, когда это кажется необходимым. Сейчас от меня так мало зависит. Двигаться по горизонтальным поверхностям не сложно. Сперва иду вдоль стены, тенью, прячу профиль за выступами и коробками систем охлаждения. С вертикальными тут сложнее. Да и абсолютной темноты, так необходимой, чтобы безопасно взобраться на крышу, нет. Взбираюсь быстро и уповаю на удачу. На крыше, сырой и склизкой, падаю на живот и затихаю. Дежурные молчат, значит, через некоторое время можно будет двинуться дальше. Сомневаться некогда. Просчитывать маршрут тоже. Хорошо, если я ошибаюсь, и Чонгука здесь нет. Может он почуял неладное и тоже затаился. Хорошо, если он где-то еще. В таком случае мне нужно лишь проверить — и при лучшем стечении обстоятельств вернуться назад тем же путем. Пространство нехотя поддается быстрыми, короткими рывками. Материал крыши тонкий и при любом неудачном шаге грозит гулко охнуть. Через промежуток приходится прыгать. Выбираю конечной целью неминуемо нагретую, но статично вмурованную в бетон решетку вентиляции, чтобы избежать лишнего шума. Сомневаться некогда. Просчитывать маршрут тоже. Можно использовать только то, что есть. Пригибаю спину и в пару шагов набираю разгон. В прыжке гибко вытягиваюсь, на короткий миг ошпаривая руки, цепляясь за статичный металл и сразу же отпрыгивая в сторону. Ускоряться сложно, но необходимо. Это сложная тропа, и чем глубже — тем рассеянее темнота и гуще свет, тем больше патрульных и ближе локсарское логово. Между постами патрулируют летучие тени — дроны, их подмигивающие объективы реагируют на тепло и движение. Подступы ко вторым воротам растянуты баррикадами из покрышек, бетонных блоков и старых рекламных щитов — видимый хаос, собранный в строгую линию. Между ними импровизированные кабели, петли из проводов и бутылки с неизвестной жидкостью; пока локсаркие боссы греются в благах верхних кварталов, их легионы ютятся тут, за блокпостами из мусора, в клубах химозного смога и силикатов. Ночь делает острое мягче. Неон стекает по мокрым плитам, и отражения превращают бетонки в хоровод пульсирующих цветов. Квартал смыкает острые зубья с каждым шагом все крепче, все плотнее. Строго говоря, легиона у локсаров всего три. Два из них сосредоточены здесь, плюс лаборатории. Хорошо, если я ошибаюсь. Вот только Чонгук слишком уж приметный техник, чтобы не думать о том, куда его загребли. В городе проще двигаться подземными путями и переходами, неоднократно проверенными и безопаснами. Тут, на чужой территории, полагаться приходится в основном на интуицию. Уповая на осторожность и хоть какую, но выучку, принимаю решение ускоряться. Следить за тем, что под ногами, становится сложнее, но совершить задуманное необходимо до рассвета. Я ведь пришел сюда без какой-либо подготовки. Самонадеянно сунулася в логово гренадеров, которые сегодня же утром на моих глазах тяжело ранили Марлу и с трудом были одолены усилиями одного разваливающегося автоматона и подоспевших почти вовремя людей Кихёка. Иначе было бы стократ хуже. Пришли ведь за мной. Свечение маяков в двадцати шагах впереди разливается по асфальту и стенам мазутной желтизной. Их двое. Патруль. Одеты в легкую форму с эмблемой перекрещенных копий — скупая пародия на рыцарский герб. Локсары никакие не рыцари, бьют они раскаленной плазмой и острым свинцом с дробящимися осколками. Еще носят ножи и электрические пистолеты. Нож есть и у меня. Хочется думать, что с этими сейчас разойдемся. Хочется думать, что за годы непрерывной настырной работы отцу все же удалось что-то вдолбить в мою непутевую голову. Сгибаю ноги в коленях и растягиваю шаги. Неминуемо отступаю, чтобы пропустить скользнувший совсем рядом отблеск, высекающий из углов и построек кривые тени. Отхожу назад и упираюсь спиной в скрипнувшую, приоткрытую дверь. Локсарские гренадёры не верят в сквозняки и случайные звуки. Желтый отблеск дергается и начинает стремительно приближаться вместе с тяжелым топотом оцинкованных сапог. Сердце колотится, как сумасшедшее. Я ведь и правда никакой не воин, не ратник, не лидер. Если мне и есть за что в этой жизни стоять намертво, так это за вмурованные в мягкий человеческий профиль железные пластины и перемычки, всегда нервно закаленные, агрессивно настроенные и лающие, как свора цепных псов. За грубый голос и при этом же полоумную верность. Чонгук бы пошел за мной без колебаний. Он всегда шел за мной. Вытаскивал из переделок, корил и ругал, он же потом и успокаивал. Чонгук ходил за мной в сущий ад. Теперь моя очередь пойти за ним в самый смрад, в самую топку. Потому группируюсь и ныряю во тьму открывшегося проема, втянув голову в плечи и ускоряясь вслепую, совсем уже ни на кого не уповая. Воздух впереди холодный, сырой, пахнет железом и пылью, как будто бегу по старому тоннелю метро. Слева мелькает отблеск — тусклый, ртутный. Я ныряю за колонну, прижимаюсь спиной к бетону. Свет проносится мимо. Сомневаться некогда. От дыхания в груди уже режет. Хочется кашлянуть, но нельзя. Выскальзываю из-за колонны и бросаюсь вперёд, не разбирая дороги. Свет снова бьёт в щель между переходами, высекая из темноты зевы развилки и кучи промышленного мусора, сваленного у стен. Что-то хрустит под ногами, выдавая меня с потрохами, потому на ходу меняю направление и с разбега слетаю по лестнице, с головой окунаясь в мазутную черноту провала. Почти прыгаю, но получается что все-таки падаю. Колени не выдерживают высоты, отдают резкой обездвиживающей болью. Встаю, шарю рукой по стене. Пальцы натыкаются на металлические ребра трубы, а потом на мягкое, влажное. Дежурные с топотом проносятся мимо по коридору, лишь на миг мазнув светом по обломкам на нижнем ярусе, где я успеваю сгруппироваться под шаткими ступенями. Выдыхаю через зубы и двигаюсь дальше, вдоль стены. Пальцы скользят по ржавому металлу, по выбоинам, по чему-то липкому, что пахнет машинным маслом. Коридор уходит влево, потом резко вверх. Узкая лестница, проржавевшая, с перилами, обмотанными изолентой. За ней полутёмный зал, искажённый слабым светом прожектора. С каждым шагом сложнее. Чем теснее помещение, тем хуже. Но и больших закрытых пространств стоит избегать. Взвесив шансы, решаю вернуться тем же путем, что вошел, и продолжить движение снаружи построек. В темноте мир сужается до тусклых очертаний и шорохов. Наружу выбраться легче, но злюсь на вынужденное промедление. Времени не так уж и много. Двигаться нужно. У меня получится. Сомневаться некогда. Как некогда и бояться. Мне нужно. Нужно его найти. И потому иду вперед. Вижу контуры, три вышки, на каждой по бойцу. Между ними ангар, выстроенный из сборных плит. К воротам подведён генератор, тот ритмично гудит, и слабый свет мигает в такт его пульсу. Прижимаюсь к тени контейнера и считаю вдохи. Раз. Два. Три. На четвёртом скольжу к ближайшему укрытию. Затем дальше. Шаг — анализ, нервная система у меня совсем не автономная, и быстрому реагированию в критических условиях я никак не обучен. Не научился — так правильнее. Не усвоил, не выучил, думал не пригодится. Меня весь всегда было кому спасать. В стене мелькнуло что-то прямоугольное, почти незаметное. Металлическая дверка с заклёпками и небольшим окошком, в котором сквозь грязь просвечивал индикатор. Тут же достаю нож, тонкое лезвие ладно входит между створками. Вспышка прожекторного света отгоняет меня обратно во тьму за контейнером на добрые полминуты, затем непременно возвращаюсь и завершаю начатое. Поддеваю изоляцию, соединяю оголенные жилы. Искра, вспышка, запах озона и плавящейся резины. Потом темнота. Начиная с этого мгновения у меня около минуты, возможно немного больше на то, чтобы преодолеть пространство внутреннего двора и взобраться на одну из вышек. Там, наверху, тень движется. Это охранник, поворачивающийся, чтобы снять шлем и выругаться. Тощий и невнимательный. А я пугливый. Несмелый. Робкий. Отец учил — если уж берешь в руку нож, будь готов ударить. Ближний бой по большей степени не моя сильная сторона, но тут уж ничего не попишешь. Я не даю ему закончить фразу. Некрепкий захват, ладонь скользит, другая спешно впивается в чужой рот, прижимая язык к зубам. Тут главное сделать, как с манекеном. Главное не думать, что теплое и темное в полутьме, запачкавшее руки и брызнувшее на стену, человеческое. Страх и неуверенность в каждом следующем шаге делают разум пластичным, поддающимся на уговоры в ущерб болящей совести. Я лишь пришел за своим. Это свое у меня забрали. Похитили и отняли. Я лишь пришел за своим. С вышки открывается обзор на весь блокпост, пространство как на ладони, слабый свет от остальных линий питания доходит и сюда, однако камеры и прожекторы выведены из строя. А я всё ещё по эту сторону. У ворот ещё двое, один у пульта управления. Думаю быстро. Если они включат резервное питание, свет вернётся. Делаю вдох. Под ногами автомат локсара. Тяжёлый, но исправный. Я поднимаю его, проверяю заряд. Цела, должно быть, половина. Едва ли мне понадобиться оружие, да и стреляю я дурно. Внизу крики дежурных подначивают двигаться дальше. Тратить время на долгий спуск по лестнице кажется кощунством, потому закидываю автомат через плечо и, неловко группируясь, спрыгиваю. Вышка невысокая, но тело все равно назидательно припоминает прошлое падение. Ноги на несколько драгоценных секунд подводят, приходится помочь руками, оттолкнуться от вспоротого асфальта и побежать, лишая легкие воздуха, а глаза обзора. Нужно только пройти через ворота. Некогда бояться. Аварийная система дала о себе знать. Когда добираюсь до ворот, чувствую запах. Не гарь, не порох. Что-то сладкое, удушливое. Газ. Вариантов не много. Спрятаться и переждать, или же бежать до конца. Я решаю остаться. Срываю с пояса платок, грубым движением на бегу заматываю рот и нос и ныряю в нишу, с головой уходя в холодную черноту. Тут с трудом различимы изгибы паровых труб, испарина изъела асфальт и сразу же принялась липнуть к коже, склеивая ту с одеждой. Мысли о худшем мне всегда были чужды. Упрямая вера в лучший исход ложилась сатиновым полотном на любую неприглядность и неровность реальности, скрадывая кошмарное и уродливое. Неровности этой реальности обжигают выхлопами конденсатов и ошпаривают концентрированными химикатами. Человеку из плоти и крови всегда сложно адаптироваться к изменениям экологии. Другое дело техники и автоматоны. То ли дело Чонгук. Ему ведь все всегда было по плечу. Хотелось думать, что у меня по жизни просто другая суть, другие задачи и качества, просто другое применение. Совсем не для того пришла в этот мир моя душа, чтобы быть единственным выжившим сыном главаря преступной группировки. Ведь так оно и получается. Мой отец, с энтузиазмом торгующийся на черных рынках, оккупирующий и кровью покупающий верность, он ведь преступник. И люди его тоже преступники. Если правительство провозглашает режим, то мой отец, намеренно его разрушающий, он ведь преступник. И я, его сын, преступник.

Ты просто под другое заточен.

Чонгуку всегда было чем крыть мои размышления о собственной значимости. Хотелось спорить, что я, в общем-то, особо ни под что не заточен. Чонгуку всегда было чем крыть: — Я не был создан для того, что от меня хотел получить твой отец. В моем случае все это просто и понятно. У меня был конструктор, и он заложил в меня все то, что ему хотелось видеть в конечном продукте. С тобой же сложнее. Твоя душа хрупкая, Тэхён. В тебе нет металлических пластин и усилителей, нет микросхем и встроенных модулей для защиты и аналитики. В любое существо из плоти и крови способна закрасться ошибка… нет, нет, не хмурься ты, дослушай. Не в тебе же ошибка. Твой конструктор. Если предположить, что у любого живого существа есть создатель, — то кто создал тебя, родители или же какое-то божество, о которых пишут в этих твоих книгах? Кто должен был решать, на своем ты месте или же нет? Если нет никакого божества, если каждый из вас, людей, сам себе божество, получается, твои родители ошиблись. Они принесли тебя в этот мир не в то время и не в том месте. По рукам и ногам привязали к тому, что тебе претит и чуждо. Все эти тренировки, вся эта гребаная солдафонская выучка — рано или поздно все это подействует. — Иногда мало одной только выучки. К тому же мы с людьми отца никогда друг другу полностью не доверяли. Он должен был уже понять, что из меня плохой лидер. Он должен был понять, что я не хочу быть на месте брата. Но так уж случилось. Такая судьба. Рок. Это не выбор, это невозможно было выбрать, но это так. Это определилось на клеточном уровне. Чонгук хмурился: — О чем ты? Я всегда объяснял охотно: — Мы должны были заменить друг друга. Всё из-за этого. Случилась какая-то ошибка, я был рождён вместо него, он — вместо меня. Если бы этого не случилось, меня бы зарезали, как его, а он бы стал лидером. Я его хорошо помню. Мне кажется, он отнял бы власть у отца даже раньше, чем было бы необходимо. У нынешних сильных мира сего кровожадные методы. Но все же они берут на себя право оглашать законы и карать не подчиняющихся им. Локсары любят говорить о порядке. Они называют его высшей формой цивилизации. Якобы без него человечество вернулось бы в хаос и мрак. Но их порядок пахнет горелым пластиком и кровью. Я видел этот порядок — он зиждется на грудах тел, на обугленных площадях и разоренных домах, где умирают не преступники, а обычные люди. В старых книгах говорится — бог умер. Должно быть это действительно случилось еще тогда. А уж если это так, значит, дьявол умирает прямо сейчас. Когда это свершится, нас, людей, больше некому будет судить. Сейчас думать получается обо всем сразу. Все сразу получается вспоминать. Ночи, проведенные в его комнате, каждый раз под разными поводами. Про то, как хорошо я успел выучить его дурные привычки, а он мои. Про вынужденную дистанцию. Про километры колючей проволоки, облеченной в хищные взгляды, клокочущая энергия, ищущая выхода и его почему-то не находящая. Дисциплина и выдержка никогда не были моей сильной стороной. И потому руки так или иначе тянулись к запретному, как сейчас тянутся мысли и, — закономерно, — земное воплощение. Оболочка, она на то и бренная, что порочная. На то она у меня и человеческая. Руки тянулись, я злился и вспенивался, порыкивал на себя и корил за слабость. Потому и ходил хвостиком. Потому поговорил с отцом и смиренно взял на себя бордель. Хотелось быть значимым. Хотелось быть равным. Сильным тоже хотелось быть. Чонгук глядел снисходительно и поправлял мои косяки. Не стеснялся ткнуть лицом и облаять для острастки. Его этот мазутный взгляд всегда глядел до самой изнанки. Всегда знал, что мне, хроническому пацифисту, нечего делать в местах подобного толка, и лучше бы правда юному принцу Курогири отсиживаться дома, за семью замками. Там, где никто не достанет. Чтобы потом никому не пришлось заметать следы и иметь дело с паршивыми гренадёрами. Чтобы потом никого не ловили, предположительно, локсары, не прятали в своем логове, не разбирали по винтикам. Ведь кто еще на такое способен. Кто еще заставит матерого S-классового техника просто взять и исчезнуть на вот уже почти двадцать часов, из которых последние я провел тут, в неприметной нише, где даже собаки не способны учуять запах живой плоти за едким облаком конденсатов. Это не совсем та химия, которую они распылили у ворот. Скорее это токсичные выхлопы, ничего общего не имеющие с их тревогой. То есть не намеренно вредоносные. То есть продержаться можно, мне нужно. Я продержусь. Тем не менее я тоже уже почти ничего не чую. Хорошо бы дождаться нужного момента. Хорошо бы выдержать это, хорошо бы моему телу хотя бы сейчас меня не подвести. Локсары усердно прочесывают свои периметры в поисках лазутчика, но, конечно, никого не находят. Если я что-то и умею в этой жизни хорошо, так это бежать и прятаться. Закономерно, локсары усиливают охрану. Однако я ведь уже во внутреннем дворе. Отсюда проще. Время. Оно идет. От этого немного страшно… Нет, не так. От этого страшнее, чем от мысли, что я нахожусь почти в самом центре их логова. Страшно не успеть. Страшно знать, что с каждым шагом нетерпеливых секунд определяется ответ на один безмерно важный для меня вопрос — успею я, или же нет. Подавляемый стресс делает тело сильнее. Была бы Нини, все бы мне объяснила. Но несложно догадаться, коктейль из каких гормонов и нейромедиаторов толкает меня в спину, когда я, наконец, считываю нужный момент для рывка. Пока сидел в засаде, разные мысли лезли в голову. Разные картинки. Чонгук, распятый на предметном столе, как чей-то неудачливый бог. Разобранный на кластерные единицы, в моем воображении он был беззащитен и уязвлен, истошно кричал и молил о пощаде. Такого быть не могло. Этот упрямый техник, механизированный и безоговорочно следующий своим алгоритмам, совсем не умеет ни кричать, ни молить, ни быть беззащитным. И все же картинки рождались в моей воспаленной голове. Мешали думать и поступать последовательно. Мешали просчитывать наперед. Путали и пугали. Чонгук не мог кричать и молить. Его тело не способно болеть, разум не способен сминаться и плавиться. Но ведь они забрали его. Он может быть тут в любом состоянии. Хочется думать, что таким образом мой разум попросту готовит меня к худшему. Он должен быть тут. Он где-то здесь.