Клинч

Привязанность. Сострадание. Желание оберегать. Желание быть рядом. Желание слышать. Видеть. Осязать. Люди прячутся друг в друге, точно в убежище.

тебя сотрут

уничтожат

им это ничего не стоит

В мире, где веру давно пустили на топливо, не существует даже искусственных идолов.

запрограммированный, ограниченный, снабженный последовательностью команд

Привязанность. Сострадание. Желание оберегать. Желание быть рядом. Желание слышать. Видеть. Осязать. Отсутствующее тепло. Ложные страхи и ложная боль, призрачный фантом, ошметки купированных хвостов и ушей, непрерывно болящие. Эти раны продолжают чесаться, гноиться, гореть. Глаза тускнеют, тяжёлые, полные невыносимого знания, полные собачьей веры и преданности щенят, улучшенных, перекроенных, вспоротых и перешитых однажды, чтобы после быть наученными рвать плоть и перекусывать кости. Мозаика из шрамов, заплаток, кибернетических узлов и искусственных сухожилий.

зацикленный фрагмент

заглючившего кода

Люди прячутся друг в друге, точно в убежищах. Давняя притча о мальчике, спасенном добротой селян от жестоких преследователей. Генно-вживленная вера в то, что человек человеку не волк. Селяне, оказавшиеся людоедами. Преследователи, кричащие о спасении на чужом языке. Опасная и надрывно болящая мысль — тебе за нее вовек не расплатиться, милый. Я прячусь в тебе. Ты — во мне.

Привязанность.

Сострадание.

Желание.

Этому нет никакого имени. У меня нет для этого ни имени, ни названия. Ни начала, ни конца, ни причин, ни рассуждений о них. Неумолимые доводы рассудка. Крупные мягкие головы пытливых щенков, заглядывающих за чужие ноги, обнюхивающих стены и углы. Они и есть любопытные горести, незыблемое покаяние. Все как на подбор — опаска, неверие, робость, интерес, жажда. Медленное распознавание непрерывно накатывающих враждебных частот. В тебе нет приёмников, способных такое осмыслить. Никто тебя этому не научит. Все как на подбор — опаска, неверие, робость, осознание, дрожь и раскаяние. На стенах рвань и следы когтей. И все это давящий, настигающий, нарастающий упругими волнами вой и скулёж. Все это мерцающий агрессивными тональностями фон, внутренняя чистота всего, что здесь обитает. Колыбельная для тех, кто больше не спит. Ты часть. Ты узел. Смотри. Набухшие от смешанных жидкостей, подрагивающие от натяжения, взятые во взаимный острый захват — твои руки, твоя кожа вздувается и вот-вот лопнет от напряжения. Слушай. Хрип и клекот.

его присутствие

где-то на границе

моей несуществующей кожи

внутри стремительно разбухает и множится

копошится множеством крошечных лапок

цепляется за внутренние стенки,

царапает, скребёт,

оставляет следы — не больно. не страшно. невыносимо. Тэхён?.. Наш юный враг, оказывается, ступает мягким пружинистым шагом, когда так предельно на чем-то сосредоточен. У него неустойчивая стойка, плавающий взгляд. В одной руке выключенный фонарь, в другой короткий нож. Ладони и кисти обмотаны эластичными бинтами, волосы лихо собраны, отведены назад цепкой хваткой мазутно-черной банданы. Темные камуфляжные штаны заправлены в сапоги на пластичной подошве, на плечах ветровка, за плечами туго набитый рюкзак. Тэхён. Вой и скулеж, дрожь и покаяние. В тебе слишком много всего, это опасно и нестабильно. — Тэхён? Короткий щелчок. Затем импульс. Затем звук. Он замирает. Убирает руку, но не отстраняется. Отсюда не видно, но, вероятнее всего, хмурится. Хочет осмыслить. Не может спросить. Ты его дыхание слушаешь на сверхчастотных каналах восприятия. Ловишь на подлете модуляции колебаний, неровности ритма, пробелы между вдохом и выдохом. ресницы у него как острые пики чуть дрогнувшее горло сжатые пальцы Этого мало. Этого чертовски мало для проведения анализа даже средней паршивости, и ты чувствуешь, как удушливой волной тебя накрывает невыносимая беспомощность. Отчаяние. Почти на грани истерики. На грани хриплого отката непрозвучавшего вопля. Все чувствую. Все понимаю. Тебе бы его сейчас хотя бы

увидеть

и чтобы он при этом не видел тебя. Таким жалким в невозможности дотянуться и зацепиться, подтянуть, сделать то, на что натаскан и для чего оставался в живых всякий раз, потому что никому кроме доверить его бы не смог. Тебе бы его сейчас успокоить. Отправить домой. Встать в начале его отступного пути отчаянным хищником, чудищем из породы отпетых ревущих громил, мимо которых даже матерые охотники на монстров проходили бы с осторожностью, лишь бы не потревожить. Сбросить кожу и превратиться в подкроватного монстра, в чей-то ночной кошмар и просто

его отсюда увести.

— Чонгук, тихо, тшш… А ведь он прав. Ты всех сейчас растревожишь. Он ведь, должно быть, с таким трудом влез сюда незамеченным. Он ведь, получается, не так-то и плох, этот щенок. Осмелился, выследил, заявился сюда, словно не далее как вчера его не загнала в угол парочка вооруженных мерзавцев. У смелого юноши броня трещит по швам, и обнажается мягкая патока внутренних страхов и сожалений. Все то, что ты так ревностно всегда хотел уберечь, стекает сквозь трещины прямо ему под ноги. — Тихо-тихо, — голос у него приглушенный и… ласковый. Как и руки. Мягкие теплые ладони и тонкие гибкие пальцы, замирающие в миллиметрах от твоей кожи. Подрагивающие. Да он ведь весь дрожит! — Прошу тебя, потерпи. Он что, утешает? Смешной он у тебя, милый. Что он хочет сделать? эй эй Скажи ему, чтобы не трогал мои черт он же все сейчас нам к черту отключит! — Тшшш… вот так, уже почти все… У него горячее дыхание. Чонгук. Чонгук. Скажи ему пусть не трогает пусть прекратит прекрати ты не знаешь что это ты все испортишь! Это не твоё. Не твоё. — Нини, запрос на вывод полного отчета о текущем состоянии систем, включая все активные ошибки и угрозы. С-собака! — Быстро. А я тебе говорила. Это сын своего отца. Юный принц, пока ещё не король. Ты знал вообще, что он умеет так разговаривать? — Запрос на предоставление детализированной информации о всех дополнительных сбоях, влияющих на работоспособность систем. — …вот так… Ну же. Чонгук. Чонгук.

Милый

— Давай же, блядская ты железка… то есть нет. Извини. Вырвалось.

милый

— Нини. Нини, ты тут? Куда ж я денусь. — Активируй все доступные модули поддержки. Он кажется ломким и неустойчивым. Кажется совсем себя исчерпавшим, знаешь. Лучше бы тебе взбодриться. Он ведь тебя так потащит. Он все уже понял, просто пока не осознал. Нужно вмешаться. Ты его погубишь. — Активируй протокол аварийной помощи. Немедленно. Центральный процессор поврежден на 87%. я не смогу — Аварийный режим недоступен. Выражение его лица не сложно прочитать. И все же там всего в достатке — вспышка злобы, неверие, испуг. Он раздражен. Он в замешательстве. Он боится. В его глазах сейчас все, от чего ты так отчаянно желал его предостеречь — саморазрушение, разруха, крах, погибель. Ты был абсолютно прав, считая, что вы друг другу обман и проклятье. Но ты его ни разу не прогнал. Ты впускал. Ты опекал. Задыхался от невозможности. Упивался мгновениями. Когда он приходил к тебе, подавленный и размотанный, чувство безграничной нежности ощущалось как брикет льда за шиворот. Ты проклинал мир, в котором ему было суждено вырасти и укрепить свои кости. Ты молился на то, чтобы вся наружная грязь, боль и рвань стекалась к подножию дома его отца, и у него не было больше иных дорог для спасения, кроме темноты твоей спальни. лишился сна

лишился разума

утратил здравомыслие

Жаждал стать для него убежищем. Теплой постелью, тихой гаванью, нейтральной территорией и оборонными блок-постами одновременно. Он всего тебя вывернул и перекроил от кончиков обрезанных ушей до отсутствующего хвоста. Кровь семьи — его кровь. Ничего они ему не сделают. Он вырастет и совсем скоро. Совсем скоро не останется ничего от такого вот трогательного блеска чернильных глаз, и от трогательно подрагивающего влажного подбородка, и от обманчиво затупленных верхних клыков. Этот зверь научен, натаскан, он станет вгрызаться, станет больше и хуже, чем невыживший брат и спятивший отец, и в этом будет твоя заслуга. Ты это знаешь. Ты ему вторая после застреленной кошки травма, но от того не менее сложная. Он тебя должен прожевать, сглотнуть и переварить, но когда он это сделает, — а он сделает, — когда у него получится, не станет монстра острее и злее, чем он. А ты так и останешься грудой бесполезной плоти и биоматериалов в этом… где мы там… черт ну и срань, дядюшка Курогири не скупился на ресурсы, чтобы тебя запрятать. — Запрашиваю отчет о причине отказа. — Санкционированное перераспределение ресурсов на поддержание минимальной жизнеспособности. Процесс восстановления невозможен. Привязанность. Сострадание. Желание. Люди прячутся друг в друге, точно в убежище. Я прячусь в тебе, ты — во мне. Этот юный смельчак пришёл сюда не для того, чтобы спасать. Он пришёл спастись. Пришёл, чтобы ты спас его. Чтобы вызволил. Объявил, что можно больше не прятаться. Утешил неуязвимостью, вдохновил силой. Он не думал, что увидит здесь иную картину. С гелевыми потеками прохладных статичных субстанций, кремовыми текстурами, вязкими щупальцами в диапазоне от алого до черно-бордового. — Чонгук. Чонгук. Слышишь? Так не зовут. Так умоляют. Непринятие. Страх. Агония. Он ведь совсем не намерен себя жалеть, этот дурной ребенок. Решившись явиться сюда, он принял бой, хотел того или нет. Как же ты собрался защищать его теперь? — Я тебя вытащу. Что же ты собрался предпринять, юный наивный бунтарь? Этим людям ведь совсем невдомек, что и у тебя клыки не хуже. Ты сам то этого еще не знаешь. Из породы тех заласканных сытых охранных псов, которым никто не сказал, какой они породы. Которых создавали, чтобы рвали плоть и вгрызались намертво, а потом соблазнили теплом и заботой, как домашних собачек. Любой, даже самый лютый зверь, от ласки размякнет и утратит всю свою ярость. Его никто не учил нападать и бросаться, загонять, впиваться, сжирать заживо. — …потерпи… вот так. Все уже будет хорошо. Я здесь. Хорошо, хорошо. Слышишь? Он здесь. А ты, ты-то где, Чонгук? Тэхён по локоть в охлаждающем геле, загребает руками, лезет, куда нельзя и небезопасно соваться без специального снаряжения. Техническая капсула разгерметизирована. Это не кончится хорошо. В разбросе того бесчисленного множества вероятностей, доступных для восприятия и простейшей первичной аналитики, все это напрасно и не стоит усилий. Твой мальчик еще не набрал достаточно веса, еще совсем не воин, не ратник, не избавитель. Искуситель. Сколько раз? Ты сдерживался. Перехватывал на подходе. Сковывал цепями, сдерживал, дрессировал кнутами упрямой выдержки и самодисциплины свое живое и гулко стучащее. Как часто ты был в шаге от того, чтобы его получить. Ты и так знал. В том же возрасте его отец сам себе раны штопал, а его дед, говорят, вынимал локсарам хребты и в качестве доказательства оставлял себе на память. Его мать была достаточно смелой, чтобы две недели укрываться от рейдов в катакомбах с новорожденным сыном на руках. Так говорят. Он же в противовес этому ничего не смог заслужить, никакой славы себе не снискал, и даже его подчиненные сутенеры ему ни в коей мере ни за что не помогут. Наверняка он пришел в одиночку. У него никого кроме тебя нет. Потому и пришел.

привязанность

сострадание

вожделение

В конечном итоге все это не имело никакого смысла. Они всего тебя перекроят. Они тебя уничтожат. Слышишь? Эй. Просыпайся. Просыпайся. — перераспределяемая масса, сгусток воспаленного сознания, суррогат, дышащий и функционирующий, пока исправны протоколы автоподстройки. — …гук… Чонгук… Упрямый, настырный мальчик. Он пришел за тобой. Узнал, нашел, явился без всякой защиты, без прикрытия, он совсем один. Хватит уже. Проснись. Ты же видишь — он никуда не уйдет. Они разберут тебя по частям. Тебе уже даже не больно. Если бы не этот твой мальчик, мы были бы осмотрительнее. Мы бы заметили и ни за что в эту конуру не вернулись, не подставились, не попались так просто. Он впивается в стыки бокса, скребет и скулит, в отчаянии захлебываясь мольбами и увещеваниями. Уговаривает это не происходить. Умоляет беду не случаться, а тебя — не быть побежденным. Пальцы трясутся сильнее. Тэхён достаёт складной резак — сталь и ток, крошечный синий импульс — — Не нужно. Голос мягкий. Почти любезный. Совещательный. В этом голосе Тэхён давно разучился искать тепло. — Вскрытие бокса повредит центральный кластер. Ты же не хочешь испортить вложение? Дядюшка Курогири, в противоположность мягкости тона, нахально ухмыляется. — О чем ты говоришь? — он напрягается, этот твой гордец. Зачем? Что это даст? Чертовски провальная идея, трата времени и сил. Он так ничего и не понял, ничему не научился. — О Ни-ни, разумеется, — поясняет миролюбиво. — Предполагалось, что ты дойдешь до сюда, но сразу же поймешь, что его не спасти. К тому же, это и правда такой уровень механизации… — О чем ты? Твой мальчик совсем не научен звучать жёстче. Он зол и искрится весь, даже за ножик схватился, но все это ничто, мы ведь знаем. Никогда он не сможет использовать свое оружие по назначению. — Все кончено для этого существа, сын. — Чонгук не существо. — Да ну, — усмешка у Курогири старшего острее, чем любые тэхёновы лезвия. Непреложная истина. — Скажи мне, что ты про него знаешь? Вернее, нет. Скажи, что ты знаешь про его прошлое? Происхождение, его создатель, модель, по которой он собран? Ты знаешь это? Я не думаю, что подобным он стал бы делиться, и уж ты точно не похож на того, кто смог бы добыть эти сведения самостоятельно. Это задевает мальчишку за живое. Мне отсюда видно, какой беспомощной выглядит его злоба. — Ты зря унижаешь себя этой позой, сын. Привязанность. Сострадание. Желание оберегать. Желание быть рядом. Ничего из этого они нам не позволят. Выпотрошат. Если твой принц молил о том, чтобы тебя ему вернули, боюсь, это тот самый случай, когда будет проклято исполнение этого желания. Люди прячутся друг в друге, точно в убежище. Где прятаться будешь ты, когда он наконец узнает всю твою суть?.. — Что ты делаешь тут? Отец, — Тэхён сухо сглатывает и прижимается спиной к боксу, как если бы ты мог сейчас встать и задвинуть его за себя. — Почему ты на базе локсаров? Тэхён старается. Отмеряет ему всего по чуть-чуть. Горечи, ярости, слепой надежды на то, что сейчас отец погладит по головке и выведет из этого страшного места вместе со спасенным техником S-класса. Но мы-то с тобой знаем, что этого не случится. Он выведет сына. Но мы с тобой, милый, останемся тут навсегда. Тэхён стоит перед тобой, спина напряжена, вся поза кричит о том, что это почти предел. Так кошки защищают своих детенышей. Шипят и бросаются на зверей больших и страшных, и когти их становятся от того лишь острее. Никогда прежде мне не доводилось видеть его таким взвинченным. Даже воздух вокруг электризуется. Сейчас вспыхнет. От него пахнет едким токсином, кожа бледная и выглядит болезненно покрасневшей. Ему трудно дался этот путь. Пусть отец уводит его домой и поит горячим чаем. Пусть он никогда не знает никаких бед, а тут ему делать нечего. Пусть уводит сына и уходит сам, старый стервятник. Лишь мне известно, как отчаянно ты его желал. Этого спесивого гордеца. Желал его уберечь и в своих объятиях убаюкать. Оставить позади всех преследователей и совершить невозможное. Лишь мне известно, ему ты об этом ничего не рассказал. Поэтому и оправдываться не за что. — Ты продал его? — Я предпочитаю говорить обменял. — На что? — Тэхён шипит. — На долю власти? На контракты с правительством? Ты презираешь правительство! Ты презираешь локсарских шлюх! — Рано или поздно сильные организации либо разрушают друг друга, либо сливаются в одну. Ты ведь понятия не имеешь, что это такое, Тэхён. Ничего не знаешь о наших делах. Все твои представления — красивые сказки да древние книги — ты учишься жизни на эпохах, которые сотни лет назад канули в лету из-за таких же жалких, как он говорит о тебе… из-за хрупких людей. Разве тебе никогда не было любопытно узнать, почему он так отличается от привычных нам техников в сторону людей, только лишь оснащенных протезами? Курогири старший качает головой, и в этом движении — странная жалость. Его жалось больно ранила бы твое самолюбие. Хорошо, что ты сейчас только лишь смотришь. Хорошо, что не чувствуешь стыда и горестей. — Замолчи! Ты попираешь гуманность, о чем ты думал, обращаясь с верным тебе человеком, как с товаром?.. Ты приказал ему защищать меня. Ты вверил меня ему! Тэхён срывается. Его срыв выглядит жалко. Перед зверем более крупным любой щенок рано или поздно упрется носом в землю. — Да, и никак не наоборот. В итоге он позволил рейду локсаров случиться, и ты, ты тоже был там. Хорошо, что я перестраховался и не утилизировал Сола. Иначе где бы мне сейчас искать своего сынишку? Щенки слабы и восприимчивы, они ничего не могут сделать, если старший ставит лапу им на холку. Нам с тобой этого не понять. Куда уж нам, правда, милый? Люди прячутся друг в друге, точно в убежище. Тебе негде было спрятаться. Почему твой отец не ставил лапу тебе на холку в природном, гармоничном, почти инстинктивном желании родителя защитить свое дитя. Почему твой отец вплавил в твой хребет сверхчувствительный нейромедиатор, микромодуль прямой интеграции. Почему этот отец смотрит на сына с таким нарывом. Почему позволил ему видеть, как рушатся устои и иделы, на которых он рос, пусть и всей душой презирая. Разве новый пожар может принести облегчение обваренному в кипятке?.. — Всё, что ты называешь человечностью — иллюзия. Проекция, слабость, которой ты кормишь собственную совесть. Курогири старший наклоняется ближе, почти шепчет: — Он не человек. Все, что в нем есть, продиктовано алгоритмами прогрессивной ИИ. Все, что он представляет из себя без всей этой мишуры… погляди на него. Погляди на показатели датчиков. Ты так самоотверженно полез руками в охлаждающий гель, скажи, сын, ты посмотрел хотя бы на его показатели? Твой Чонгук без поддержки своего рабочего модуля не сможет даже член себе подержать, чтобы отлить. Всё, что ты принимаешь за чувства, лишь имитация реакции, производная от заложенных параметров. Он показывает рукой на боковую панель, где мигают графики — неровные, оседающие линии. — Видишь? Прекрасная оболочка, не спорю. Красивый мужчина, макет создан по индивидуальному дизайну конструктора и больше никогда не повторится. Мне стоило огромных трудов выкупить его в свое время, и это вложение окупилось. Мне удалось заинтересовать нужных людей. Тэхён дрожит. — Замолчи, — тихо говорит он. — Ещё одно слово, и я тебя остановлю. — Ты попробуешь, — мягко отвечает старший. — Но не сможешь. Жидкий сахар стекает по бледной коже, глазурируя нижние веки и острые скулы. Ломаные линии взмокших у корней волос липнут к шее, в нём столько неприрученных эмоций, просто чертов взбитый и подожженный коктейль, а еще это тело измотано, совсем скоро не сможет и не захочет больше помогать мятежному хозяину спорить и пререкаться. В экстремально ярком свете его глаза в тени надбровных дуг, пылают почти черным пламенем гнева и еще не нашедшей свою форму и цель, заранее отпущенной этой неумелой душой скорби. Эта скорбь для тебя. Ты как всегда даже сейчас подмечаешь детали. Немой и распятый, как чей-то старый бог, ты всё ещё способен наблюдать. По своему. Даже теперь, когда зрение дробится на квадраты интерфейсных помех, различаешь мельчайшие флуктуации света. Его кожа в твоем восприятии тепловая карта, пульсирующая спектром оттенков от насыщенно теплых до пурпурно-холодных. Как будто все это для тебя. Как будто он для тебя.

желание

искалеченный импульс воспаленного и оставленного без действующей оболочки разума

В тебе ничего уже не осталось не болящего, милый, а все равно стоит хотя бы мне видеть Тэхёна, как ты взрываешься электрохимическим каскадом, мерцающей перегрузкой сенсорных каналов и автономных систем. Датчики вспыхивают писком и нещадно сбоят. Тэхён беспомощно оборачивается и кривит губы, снова эта пачкающая лицо скорбь и новый виток гнева. — Всё в этом мире принадлежит тем, кто способен заплатить, — Курогири старший пожимает плечами. — Думаешь, наше дело лишь в том состоит, чтобы палить по локсарским ратникам и получать то же в ответ? Глупец мой сын, если все это время думал так. Я так многому тебя научил, но уж это-то ты должен был понимать и сам. — Не смей, — голос Тэхёна становится низким, он резко качает головой. — Не смей. Не говори так. Не продолжай, отец, давай просто уйдем, давай мы… Он ведь объясняет. Он хочет научить выживать в мире, где человеческая плоть почти не имеет никакого веса. На гребне его предприятий Тэхёну, увы, суждено проглотить свою гордость и продолжить начатое.

Если ты уйдешь сейчас с отцом, знай, Чонгук останется здесь.

— А ведь всё, что ты сделал, сын — лишь научил Чонгука страдать. Ошибаешься, старый хер. Чонгук страдать умел прекрасно и без вашего вмешательства, и уж Тэхён-то тут точно совсем не причем. Всё это глупости. Про ненависть и скорбь. Про все эти ваши оправдания скупой неумолимой жестокости, позволяющей так поступать с существом, даже будучи уверенными, что он — лишь скудная имитация человеческого организма, канва или же остаточная решетка, на которую накинули покрывало и решили, что так не видно сотен брешей и разрывов.

Желание слышать. Видеть. Осязать.

Моё или твоё? Так сразу и не ответить. Так что да — Тэхён тут едва ли замешан. Тут другое… Курогири-старший подходит ближе, между отцом и сыном остаётся меньше метра. — Чонгук страдает по твоей вине. Он понимает… — Понимает? — мужчина склоняет голову. — Нет, Тэхён. Он просто выполняет команды. Даже твои. Особенно твои. Ну? Почему ты опять расплакался? Топкие топи, растекающиеся мазутными лужами прямо под его ногами, затягивающие и неминуемо бездонные. Где же спрятаться этому юному принцу, где отыскать убежище, пока ты лежишь тут безвольной куклой на потеху людям? — Прекращай, Тэхён. Взгляни правде в глаза. Мастера уже извлекли модуль ИИ, без него Чонгук — всего-то овощ, не способная на разум и действия груда металла. Дело в том, — о, ну вот, старый пердун расчехлился на объяснение, а это значит, что ты будешь опять пытаться покраснеть, и у тебя, конечно, без меня ничего не получится. — Что прямой создатель Чонгука — по совместительству еще и косвенный, понимаешь? По глазам вижу, не понимаешь. Горе мне… Это значит, сын, что конструктор Чонгука-техника был в то же время и отцом Чонгука-человека. Теперь ясно? О, ну вот. Пожинай плоды от засеянного. Смотри, какой хрупкой становится скорлупа птенца — вот только к вылуплению он пока не готов. Готов только горько плакать, сгорбившись перед отцом и инстинктивно телом своим закрывая свое самое ценное, резервуар с телом. — В очень юном возрасте Чонгук получил серьезную травму, и это напрямую повлияло на его когнитивные и умственные способности, — этот наглец посмел изобразить досаду. — Его отец, талантливый конструктор, постарался сделать все, чтобы вернуть своему бедному сыну разум и полноценную жизнь. И он действительно сотворил невозможное, сотворил вещь, которую даже с современным уровнем медицины представить довольно сложно. И первое время казалось, будто после многочисленных экспериментов первый проблеск сознания, наконец, вспыхнул, заставив трепетать раненое ранней потерей сердце отца. Мальчику удалось выжить, однако на этом наблюдение за ним не могло закончиться. В науке множество опытов с положительными, на первый взгляд, результатами частенько оказываются в итоге провальными, увы. Такова суровая правда. В нашем мире люди многое научились понимать и контролировать, часть из этого они делегировали машинам и автоматонам, однако часть — возможно, самая важная, по прежнему не зависит ни от одних, ни от других. Я хорошо помню, как мы с тобой друг у друга появились. Моя память похожа на архив. Во мне ничего никогда не теряется. Я попала в лабораторию твоего отца в две тысячи семьдесят пятом году. Пол года хранилась в виде частично активированного движка, пока конструктор думал, на что же применить мой неуемный потенциал. Потом тебе, полоумному дураку, пришло в голову поразвлекаться и самую малость поспорить с гравитацией — ничего необычного для ребенка твоих лет, в равной степени предоставленного самому себе, в какой твой отец предоставил себя науке. Ну а потом вам обоим было уже не д о распределения потенциала, всё произошло банально и почти глупо, как происходит большинство катастроф. В нашем глупом мире каждый человек подвержен болезням, травмам, трагическим случайностям или же врожденным отклонениям. Удар пришёлся чуть ниже основания черепа, туда, где тонкая костная дуга защищает продолговатый мозг и первые сегменты спинного. Кость треснула, но хуже было не это. Хуже было то, что сместившийся позвонок пережал нервный пучок и на несколько секунд перекрыл кровоснабжение ствола мозга. Может быть в этом мире все еще есть Бог, ведь тогда получается, это он тебя спас. Мой изначальный потенциал было жалко растрачивать на бытовые задачи. К сожалению, и к тебе я прикипела далеко не сразу. Ты сломанной игрушкой лежал на лабораторном столе, и я точно знала — тебя погубит не падение и не необратимая травма, тебя погубит нечто иное. Вот этот миг. Какой ты был строптивый даже тогда! Не желал умирать, но и жить, думать и осязать тебе тоже ох как не хотелось. Ленивый сорванец. Я должна была стать для тебя колыбелью. А ты мне так настойчиво сопротивлялся. Твой мозг всё ещё пытался работать так, будто ничего не произошло. Он отправлял команды, которые тело больше не могло выполнить. Сигналы на движение ног, на поворот головы, на вдох. Они возвращались обратно, сталкивались друг с другом, создавали странные петли возбуждения. Боль. Очень много боли. Твоим первым словом после ужасающего происшествия был вопль. Узнавать свое тело заново было обжигающе-невыносимо. — Он… ставил эксперименты… — отсюда вижу, как этот мальчишка подавил желание обернуться и взглянуть на твое лицо, милый. — Верно. И первое время казалось, будто все это имеет шанс на успех. Однако затем, — Курогири-старший покачал головой. — Стало ясно, что никакой надежды нет. Сознание бедного мальчика никоим образом не сохранилось, пусть сохранилась память, и юноша, который продолжал расти на глазах у бедного конструктора, больше не являлся его сыном, а являлся чем-то иным, совершенно на него не похожим. — Он рос и взрослел, совершенно нормально, что конструктор мог не узнавать новые черты! — горячо воскликнул Тэхён. Ну конечно он прав. Хоть кто-то. Поразительно, сколь эмпатичными могут быть люди, которым жестокость в равной же степени несвойственна. После всего, что ты пережил, едва ли в тебе осталось нечто от прежнего; к тому же, ты начал быстро расти, как только организм понял, что его собственные ресурсные склады извне подпитывает кто-то лояльный — я. Психика хомо сапиенсов — достаточно хрупкая штука, чтобы не ждать чуда после почти полугодовой комы и того больше тянущихся непрерывным потоком болезненных экспериментов, когда у тебя не было никакой физической возможности подать сигнал, что ты все еще тут и все, абсолютно все чувствуешь. Или почти все, с перерывами на затяжные провалы в памяти и, вероятно, не только в ней. Разум хомо сапиенсов — вещь и того более хрупкая. Иначе мне никак не объяснить, почему же конструктор, умнейший по сути своей человек, так ничего про тебя и не понял. — Конечно, конечно… Совершенно нормально, что и ты теперь ищешь этому оправдание. Однако существуют факты, которые не следует пытаться оспорить, как существуют в нашем мире и необратимые трагедии. Одурманенный горем, конструктор-отец не пожелал день ото дня встречаться взглядом с болезненным плодом собственных амбиций. Так Чонгук оказался у меня. И для правительства он представляет собой совершенно эксклюзивный образец, другого такого нет! Подумай только, это нас обезопасит! Сделает неуязвимыми! Тут он прав. Тебе, милый, пришлось не сладко. Власть хозяев над тобой сильна, и она преобладает над разумом. Захоти того мистер Курогири, и ты не смел бы пойти вслед за Тэхёном, даже будь я на месте, а ты — в сознании. Вот только сейчас это не так, и Тэхён пришел не для того, чтобы тебя позвать. Он пришел отнять чужое, которое почему-то счел вдруг своим. Странная получается ситуация. Выходит, теперь он тут — плохой парень, грабитель и террорист? О, чувствую-чувствую, как хочется тебе запротестовать. Принадлежать одному, быть верным другому, быть проданным третьей стороне для последующего экспериментального использования. Вдохните сознание в бездушную машину — и она будет всю свою робожизнь считать вас богом. Однако же отнимите сознание у живого существа — и оно зачахнет и иссохнет в тоске по утраченному. Твой конструктор не царь и не бог, однако он продал сына. Древняя история насчитывает множество таких драм. Раньше Тэхён совсем не горел желанием следовать за тобой по пятам и с легкостью делегировал поручения — от простых к сложным. Нет, пожалуй, по пятам он все же ходил. И весьма успешно. Возьмем хотя бы это, последнее. Ты был бы жив-цел-здоров, коли послушал бы меня да не стал лезть в пасть к голодному тигру. Совершенно очевидно было, что все это лишь ловушка. И зачем он сейчас тут спорит с мерзавцем? Ничего уже обратно не отмотать. Конечно, если бы у Тэхёна спросили, он бы тебя защищал и повелел не отдавать. Но его не спросили. Не спрашивают и сейчас. Все это — лишь поблажка с барского плеча нерадивому сыну, который к своим годам так ничего в этой жизни и не понял. Проблеск упрямого нежелания: — Но ведь ты сказал, он сконструирован… макет создан по индивидуальному дизайну конструктора… — Я соврал, — пожал плечами отец. — Не думал, что придется рассказывать такие подробности. К тому же сейчас все уже позади — мы извлекли модуль и подтвердили тем самым его физическую и умственную несостоятельность. — Ты врешь… снова врешь. — Увы, мой дорогой. У Чонгука нет собственного сознания, и всем, что ты слушал и чему внимал, всегда была Нини. Решил ли его конструктор поспорить с богом или же просто возомнил себя искуснейшим мастером, способным вернуть душу обратно в бренную оболочку лишь силой своих умений и расчетов, — нам не известно. Известно лишь то, что все это не сработало. Люди прячутся друг в друге, словно в убежище. Я в тебе, ты — во мне. Как Тэхён смотрит под потолок, высматривая камеры, улавливаю. Как подрагивают его руки, как весь он трясется, улавливаю. Обожженный постоянной ложью, он не в состоянии сейчас внятно отделять зерна от плевел. Когда-то и ты был таким. Юности свойственна горячность, мы это знаем, нам это известно. В отделении моих бесконечно ветвящихся архивов сохранились также и твои нервные глаза в тот миг, когда ты Тэхёна увидел. Сейчас — и в тот самый первый раз, когда он был еще даже не юношей — ребенком, а тебе вот ребенком побыть не удалось. Однако тогда уже совсем нам не интересно, мы хорошо знаем про это. Нам интересно это пульсирующее сейчас, отчаянно не верящее, что все может стать вдруг еще хуже. Его взгляд скользит по панели датчиков, по мерцающим линиям графиков, по той неровным колебаниям символов, что продолжает жить на экране несмотря на уверенное заявление отца о полной несостоятельности того, кто лежит перед ними в резервуаре. Тэхён долго смотрит на эти данные, и постепенно в его взгляде появляется нечто иное. — Если модуль извлечён, — произносит он медленно. — То вся когнитивная активность терминала, о которой ты говорил, должна была прекратиться. Курогири-старший тяжко вздыхает: — Именно это я и пытаюсь тебе объяснить. Этот юноша никогда не был глуп. Вот только то, что он собирается доказать, его отцу совершенно не нужно. Однако упрямец вновь запускает руку почти по локоть в охлаждающий гель, там, в вязкой склизкой массе хватая тебя за руку и крепко сплетаясь пальцами. Тэхён почти не смотрит на тебя — только на панель. Проходит несколько долгих секунд, которые в этом стерильном, залитом жестким светом помещении вдруг растягиваются до мучительной вязкости. Однако затем истема фиксирует изменение с тихим писком, и вслед за этим начинают оживать другие показатели: едва заметно ускоряется сердечный ритм, температурная кривая поднимается на несколько сотых градуса, а нейронная активность — та самая, которую Курогири-старший ещё минуту назад называл беспорядочным остаточным шумом — выстраивается в стройную последовательность импульсов.

привязанностьсостраданиевожделение

— В юности я прочитал историю о любви молодых людей, которая привела их к смерти. Оба происходили из враждующих родов, и для них не нашлось иного пути к единению, кроме как единение в смерти. Жертва злым богам, уничижительный и уничтожающий эгоизм — должно быть, с тех древних пор ничего так и не изменилось. Эту жертву влюбленные приносили и приносят по сей день — и я принесу свою. — Не говори глупости. Ты устал и расстроен, Тэхён, — однако тон у отца стал чуточку напуганным. Тэхён раздраженно цокнул языком. Камера в этом кабинете была лишь одна и подвижная, соответственно имела слепую зону. Тэхён ещё раз коротко бросает взгляд на нее, отмечая угол поворота объектива, паузы между остановками. — Конечно, я устал пробираться по блок-постам, и раз уж вы и так планировали меня сюда пропустить, можно было обойтись без цирка и подстроенных преследователей. Историй о любви молодых людей, которая привела бы их к смерти, насчитывается в мире бесчисленное множество. Но этот твой изнеженный принц слишком ратует за справедливость, чтобы этой жертвой стать самому или же сделать ею тебя. Остаётся отец. Смотри-ка, милый, что он творит. А я тебе говорила. Это сын своего отца. Юный жестокий принц, кровожадный и коронованный фамильной беспринципностью семьи Курогири. Выходит, он все же успел кое-чему научиться, и от былой скорбной невинности следа не осталось. Даже не стал церемониться, чтобы отец успел оклематься и дать отпор. Возможно, он влез бы сюда, к тебе, даже если бы его на самом деле не впустили искусственно. Молодая кровь против старой всегда течёт быстрее, и ученик обречен превзойти своего самого жестокого учителя. Они с отцом почти одного роста, оба широкоплечие и немаленькие. Младший теперь злее. Даже отсюда внятно чувствую, как хищно вздыбливается у него холка, как пробирает нервной дрожью опорные мышцы за неимением возможности выплеснуть напряжение одним слитным броском, — тут ведь ему нужно подумать, поосторожничать. Чувствую даже, как за атрофированной возможностью оскалиться и зарычать этот ершистый зверёк сплевывает тихое: — Лучше бы ты дал нам сбежать. Жидкий сахар стекает по бледной коже, глазурируя нижние веки и острые скулы. Смешивается с клубничный джемом, вскипает и вновь застывает вязкой плавкой массой, пачкая все вокруг. Но все это так быстро, что камера едва успевает повернуться. Ломаные линии взмокших у корней волос липнут к шее, в нём столько неприрученных эмоций, просто чертов взбитый и подожженный коктейль, а еще это тело измотано, совсем скоро не сможет и не захочет больше помогать мятежному хозяину спорить и пререкаться. Вот только его никто и не спросит. Этому телу еще очень многое предстоит. В экстремально ярком свете его глаза в тени надбровных дуг пылают почти черным пламенем гнева и еще не нашедшей свою форму и цель, заранее отпущенной этой неумелой душой скорби. Эта скорбь для отца. Но кроме отца ведь еще есть проблема. Мы сейчас на чужой территории. Где я нахожусь он заметил. Умный мальчик. Вот только что дальше? Извлеченный из носителя модуль так просто назад не приладить. К тому же нужно торопиться. О, милый, он уже не успел… Объектив скользит по комнате в медленном, ленивом дуговом движении. Твое тело удерживают два фиксирующих хомута и тонкая система поддерживающих кабелей. Тэхён не пытается разобраться в них — вандал. Резко дёргает верхний фиксатор, выворачивая защёлку до хруста пластика. Второй поддаётся тяжелее, ему приходится ударить локтем и следственно зашипеть от боли. Металл скрипит, но звук тонет в низком гуле вентиляции. Тело почти падает на него. Тяжёлое. Гораздо тяжелее, чем он ожидал, это я понимаю по пораженному выдоху, когда воздух почти выдавливается у него из груди. Тэхён сжимает зубы и ловит тебя под плечи, одновременно шаря взглядом по столу рядом. Давай, не нежничай, мальчик! Хватай и меня тоже, мы с тобой потом поквитаемся. И как, скажи на милость, он собирается нести даль… А. Вот как. Умный мальчик. Почти под самым потолком проходит вентиляционный короб. Такие обычно достаточно широкие, чтобы туда мог пролезть человек… если снять решётку. Это должен был быть ты — тащить Тэхёна на себе, уводя от опасности. И когда только этот мальчик успел повзрослеть? Тэхён ускоряется. Он не знает точного плана здания, но такие системы вентиляции почти всегда ведут к техническим шахтам или наружным решёткам. Главное уйти дальше от лабораторного сектора, пока сигнал тревоги не перекрыл все выходы. Сюда его пропустили намеренно, но наружу уже едва ли выпустят. Возможно, его сегодняшняя жертва богу любви и правда была напрасна. Кабели. Тонкие, прочные поддерживающие нити, которые только что удерживали твое тело в воздухе, теперь должны послужить для другой цели. Тэхён рвет их на себя, наматывая на ладонь до белых костяшек, вяжет узлом, чтобы твои руки не болтались плетьми, не цеплялись за выступы. Остаток троса уходит под мышки, стягивая грудную клетку тугой петлей. Подпрыгивает, цепляясь пальцами за рваный край вентиляционного короба, где только что выбил решетку. Металл режет ладони, но эта боль сейчас незначительна. Он пришел, чтобы забрать свое. Он положил на кон жизнь своего отца. Все его тело болит, я знаю эту боль, и ты ее знаешь лучше прочих, мой милый. Он втягивает себя внутрь, разворачивается на животе в узком, пыльном гробу воздуховода и перехватывает кабель. Его рюкзак наверняка больно бьется о поясницу. Внутри темно. Моя камера автоматически переключается в режим ночного видения. — Давай… — Тэхён упирается коленями в клепаный стык листов, выгибает спину и тянет. — Нини, ты можешь указать мне путь? — Увы, нет. План этого здания мне недоступен. — Вот сук… нет-нет, Нини, не ты конечно же. Это я так. Какой вежливый, надо же. Ну а толку-то?.. Трос врезается в его кожу. Твое тело с трудом втискивается в узкое пространство короба. Тэхён не дает ему застрять. Он перехватывает тебя за воротник куртки и начинает это безумное, изматывающее движение по узкому воздухоотводу. Шаг назад — упор локтями. Рывок — и твое тело продвигается еще тридцать сантиметров. Гудение вентиляции здесь закладывает Тэхёну уши, но для меня это спасение: плотная стена звука глушит сирены снизу. Я слышу только хриплое, свистящее дыхание Тэхёна и глухой, ритмичный стук, когда твоя обувка бьется о железное дно при каждом рывке. Тэхён ползет задом наперед, увлекая за собой свой самый дорогой и самый опасный груз. Привязанность. Сострадание. Желание оберегать. Он сейчас потратит все силы и никого из вас двоих не спасет. Но он будет знать, что сделал больше возможного, и ты тоже будешь знать это, милый. Впереди металл обрывается чернотой. Это вертикальный колодец технической шахты. Тэхён замирает на краю, тяжело дыша. Внизу, в паре метров, угадывается тусклый свет дежурного освещения нижнего яруса. Спускаться с тобой на плечах по ржавым скобам значит рухнуть вместе. Тэхён действует на инстинктах: перекидывает страховочный кабель через толстую верхнюю трубу каркаса, создавая подобие блока. Из рюкзака достает трос прочнее, оборачивает вокруг своего бедра, шипя от давления, и медленно, сантиметр за сантиметром, стравливает натяжение. Твое тело исчезает в темноте колодца, плавно опускаясь на дно, через минуту Тэхён буквально скатывается следом, сдирая кожу на ладонях о металлические скобы. Пространство здесь шире. Наверняка это технический подвал, пахнущий сыростью. Тэхён падает на колени перед тобой, на секунду прижимается лбом к твоей холодной щеке. Он весь дрожит и трясется. Он на пределе. Он напуган, его руки и одежда испачканы чужой кровью, он насквозь вымок и его почти лихорадочно колотит. Даже уже не бормочет слова утешения, и ко мне не желает обращаться. Он совершенно точно в отчаянии. Мои аудиодатчики улавливают, как стучат его зубы в этой сырой, удушливой полутьме технического подвала. Ты слышишь каждый его судорожный вдох. Ты чувствуешь, какая ледяная у него кожа рук, и какая она гладкая, и как горячечно пылают скулы и лоб. Они ищут вас, милый. На верхних ярусах сейчас настоящий ад. Мой приёмник перехватывает зашифрованные частоты службы безопасности лаборатории: они прочёсывают коридоры, объявляют красную тревогу, вызывают подкрепление. Тэхёну нужно двигаться, но его мышцы сводит судорогой от перенапряжения. Он пытается подняться, подныривая под твою руку, закидывая твой торс себе на плечи. Наш общий вес для него сейчас неподъемный. Он едва не валится обратно на грязный бетон, увлекая тебя за собой. Ну же, мальчик. Храбрый мальчик, сын своего отца, кровь от крови кровожадного вожака. Такой путь ты прошел не просто так ведь. Он выпрямляется. Шатаясь, удерживая баланс одной рукой, пока вторая намертво впилась в твою куртку. Свободной ногой он нащупывает пластиковые жалюзи внешней вытяжной решетки. Один яростный, отчаянный удар тяжелым ботинком, и пластик с треском разлетается, впуская в душный подвал сырую, спасительную прохладу ночного дождя. Капли долетают до твоего лица, милый. А ты не можешь даже зажмуриться. Тэхён делает шаг наружу, вываливаясь в темноту. Нас заливает ливнем. — Нини, ничего, что ты промокнешь? О, юный воин. Этот мир тебя не заслуживает. — Не останавливайся. Вода мгновенно смывает пот и грязь, мешается со слезами, которые он даже не пытается прятать. Куда он нас несёт? У него нет чёткого плана. Только первобытный инстинкт — уйти как можно дальше от стен, которые едва не стали твоей могилой. Мы петляем по лабиринтам глухих подворотен. Тэхён выбирает самые тёмные, заросшие сорной травой проулки, где пахнет ржавым железом и мокрым асфальтом. Грязь чавкает под его берцами. Он спотыкается о строительный мусор, бьётся плечом о кирпичные выступы стен, но его хватка на твоей куртке только сильнее судорожно сжимается. Остатками здравого смысла он намерен запутать следы. — Ещё немного… Чонгук, слышишь? Ещё чуть-чуть, — его голос срывается на сиплый шёпот, и капли дождя затекают ему в открытый рот. Он заговаривается. Мои датчики фиксируют, как стремительно падает частота его пульса после экстремального пика, сменяясь опасной слабостью. Шаги становятся рваными, волочащимися. Мы забираемся в какой-то глухой тупик между глухими стенами складов, заваленный старыми деревянными поддонами и кусками брезента. Здесь темно, как в угольной шахте. Тэхён делает ещё один неровный шаг, собираясь повернуть за угол, но силы покидают его разом. Его колени подламываются. Он тяжело, глухо валится вперёд, увлекая тебя за собой на мокрый брезент. Ты не можешь сгруппироваться, не можешь выставить руки, и твоё тело тяжёлым мешком падает рядом с ним. Тэхён не поднимается. Он лишь находит в себе силы сделать последнее, неосознанное движение — из последних сил вытягивает дрожащую, окровавленную руку и накрывает твои пальцы своими. Твой пульс стабилен, Чонгук. Вы оба живы.