Конный поводок

Под ухом было что-то невесомое. Так ощущалась объемная, но мягкая подушка, на которой он лежал — словно облако, удерживающее его на грани сна и яви. Кихун чувствовал, как его волосы упали на глаза, отдельные пряди щекотно задевали веки, заставляя жмуриться сильнее. Тепло. Тепло и хорошо. Какое-то обволакивающее, почти убаюкивающее тепло. Приходить в себя и возвращаться в реальность совсем не хотелось. Можно еще немного поваляться, растянуть это блаженное состояние, тем более, когда ему снился такой хороший сон… Сон. Что ему снилось? Почему-то в памяти не осталось ни одного четкого образа, только ощущение чего-то приятного, теплого. И еще что-то, лихорадочно стучащее прямо под ухом, но такое успокаивающее. Он уснул в квартире Инхо? Санву так и не приехал? Черт-черт-черт. Кихун резко распахнул глаза, и реальность обрушилась на него всей своей очевидностью. Взгляд сфокусировался, медленно привыкая к свету. Да, это была квартира Инхо, только теперь она выглядела совершенно иначе — непривычно залитая теплым утренним светом, пробивающимся сквозь незашторенные окна. В таком освещении она даже могла показаться уютной, несмотря на то, что оставалась такой же пустой и безликой. Кихун в панике сел, резким движением смахнув с себя мягкий пушистый плед. Ладно, он хотя бы одет. Это уже хорошо. Но он не помнит, как уснул. В памяти всплывали обрывки вчерашнего вечера: сперва они с Инхо говорили обо всем подряд. Начали с его травм, перешли на спорт, лошадей, потом на мелочи жизни — те самые незначительные детали, из которых складывается понимание человека. Кихун даже спросил, как давно Хван живет в этой квартире, и искренне удивился, когда узнал, что за три года после покупки тот так и не смог обжить ее по-человечески. Инхо убеждал его, что любит порядок и систему, что не видит смысла в декорациях и создании какого-то уюта, когда живет он фактически не в этой квартире, а на конюшне. Он улыбался, когда говорил об этом — той самой легкой, ничего не значащей улыбкой, — но Кихун чувствовал нотки хорошо скрываемой тоски, даже скорби. Что-то глубокое и болезненное пряталось за этими словами. По чему или по кому скорбил Инхо, он не решился спрашивать. Слишком личное, слишком рано. У Хвана будто бы… просто не было желания жить. Не в прямом смысле, конечно, но жить полноценно — обустраивать пространство, вкладываться в быт, планировать будущее. Потом, чтобы заполнить повисшую тишину после исчерпанного диалога, они включили телевизор, полистали несколько каналов, наткнулись на какую-то дораму, и… Кихун отрубился. Просто выключился, словно кто-то нажал на кнопку. Из воспоминаний его выдернул негромкий лязг посуды из глубины квартиры. Металлическое позвякивание, шаги, приглушенные звуки движения. Кихун неуверенно поднялся с дивана, ощущая легкую ломоту в затекших мышцах, и прокрался в сторону кухни, стараясь не издавать лишних звуков. Зачем он крадется? Сам не знал. Может, не хотел нарушать утреннюю тишину или просто еще не до конца проснулся. Он осторожно заглянул в дверной проем, придерживаясь за косяк. Инхо только сделал шаг от плиты, а теперь стоял у стола, спиной к двери. Стоял, правда, на одной ноге — больное колено он, как и обещал вчера, берег и держал ногу практически навесу, лишь слегка касаясь пола носком. Кихун не видел, что именно он готовил, но видел, как его руки двигались с профессиональным автоматизмом — как идеальный механизм, без суеты, почти синхронно, выполняя привычные действия. Инхо все еще был в своей черной майке, и ткань не скрывала, а скорее подчеркивала сухое, но натренированное тело. Мышцы спины перекатывались под кожей при каждом движении — то напрягаясь, то расслабляясь, — создавая почти гипнотический эффект. Плечи, лопатки, позвоночник — все работало слаженно, красиво, завораживающе. Кихун откровенно засмотрелся, забыв на мгновение, где находится и что собирался делать. — Доброе утро, — не поворачиваясь, произнес Хван, и в его голосе послышалась едва уловимая усмешка. — Завтракать будешь? — Д-доброе… — неуверенно ответил Кихун, смутившись тем, что его так легко поймали на подглядывании. Щеки предательски запылали. — Прости, я… Я уснул? — За что ты извиняешься? — Инхо наконец обернулся через плечо, и его взгляд был мягким, почти теплым. Уголки губ тронула легкая улыбка. — Я сам предлагал тебе остаться. Правда, до гостевой спальни не дотащил бы. По крайней мере, не на одной ноге. — Он слегка качнул головой в сторону своего больного колена, словно извиняясь за неудобства. — Выспался хоть? — Да. Да, выспался, спасибо, — Кихун провел рукой по волосам, пытаясь хоть как-то привести себя в порядок. Наверняка выглядел он сейчас не лучшим образом — помятый, со следами от складок подушки на щеке, с растрепанными волосами. — Так что насчет завтрака? — Инхо полностью развернулся к нему, держа в руке тарелку с аппетитными золотистыми тостами. Вкусный запах свежего хлеба и чего-то сладкого ударил в нос, заставляя желудок предательски заурчать. — Тосты с омлетом, есть хоттоки. Кофе, в конце концов? Звучало заманчиво. Даже очень. Особенно учитывая, что Кихун вчера так и не поужинал. — Я… не хочу тебя затруднять, — начал было он, но Инхо уже качал головой. — Никаких затруднений. Я все равно готовил для себя, — он поставил тарелку на стол и развернулся обратно к плите, где на сковороде шипел омлет. — Или сначала в душ хочешь? Полотенца в ванной на полке, можешь взять любое. — Нет, спасибо, — Кихун поспешно замотал головой, чувствуя, как смущение усиливается. — Я дома приму. Не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством. — Как скажешь, — Инхо кивнул, не отрываясь от готовки. Его движения были четкими, выверенными — видно было, что он привык обходиться на кухне в одиночку и делать все быстро. Лопатка ловко подцепила край омлета, перевернула его одним плавным движением. — Тогда кофе пока завари, если не сложно. Турка на плите, кофе в шкафчике слева. Кихун послушно направился к плите, благодарный за возможность чем-то занять руки и отвлечься от смущения. Открыл указанный шкафчик — там действительно стояла банка с молотым кофе, пахнущая насыщенно и терпко. Рядом обнаружилась сахарница. — Ты как пьешь? С сахаром? — спросил он, насыпая кофе в турку. — Без. Черный, — коротко ответил Инхо, перекладывая готовый омлет на тарелки. — А ты? — С одной ложкой, — Кихун налил воду, поставил турку на конфорку и включил огонь. Процесс был знакомым, успокаивающим. Странно, но эта утренняя рутина на чужой кухне не ощущалась неловкой. Скорее… домашней. Будто они делали это уже не в первый раз. Инхо тем временем расставил на столе тарелки, достал из духовки теплые хоттоки, от которых шел умопомрачительный аромат корицы и коричневого сахара. Кихун невольно сглотнул. Когда он в последний раз ел домашние хоттоки? Месяц назад? Год? — Ты… часто так готовишь? По утрам? — Кихун следил за туркой краем глаза, ожидая, когда поднимется пенка. Инхо пожал плечами, намазывая тост маслом. — Когда есть время. Обычно перекусываю чем попало или на конюшне ем. Но сегодня… — он запнулся, — …сегодня никуда спешить не надо. Мне было велено отдыхать, помнишь? — Помню, — он улыбнулся, снимая турку с огня как раз вовремя. Разлил кофе по двум чашкам — одну без сахара, вторую с ложкой, как любил сам. Кстати про отдых. Кихун сделал несколько шагов к столу, внимательнее вглядываясь в хозяина. Что-то было не так. Движения Инхо казались чуть более медленными, чем обычно, а когда он обернулся, чтобы взять лопатку, Кихун заметил нездоровую бледность его лица. Даже в утреннем свете, заливающем кухню золотистым сиянием, кожа Инхо выглядела слишком бледной, почти восковой. — Инхо, — осторожно начал Кихун, подходя ближе. — Ты… хорошо себя чувствуешь? — Что? — Инхо обернулся, моргнул. — Да, нормально. Почему ты спрашиваешь? — Ты очень бледный, — Кихун нахмурился, разглядывая его внимательнее. — И выглядишь… усталым. — Просто плохо спал, — отмахнулся Инхо, — Колено болело. Ничего страшного. Но Кихун не отступил. Что-то подсказывало ему, что дело не только в бессоннице. Он подошел ближе, почти вплотную, и прежде чем Инхо успел что-то сказать, протянул руку и осторожно коснулся его лба. Кожа под пальцами была горячей. Слишком. — Ты горячий, — констатировал Кихун, и в его голосе прозвучала тревога. Он не убрал руку, переместив ладонь на щеку Инхо, потом на шею. Везде одно и то же — жар. — В смысле «невероятно сексуальный» или в смысле «долго стоял над плитой»? — усмехнулся Хван, и в его глазах мелькнуло что-то вызывающее. — Ты уж уточни, будь добр. Но шутка прозвучала натянуто, голос был чуть хриплым, а сам Инхо слегка покачнулся, едва заметно, но Кихун это уловил. Пальцы инстинктивно сжались на его плече — поддерживая, удерживая. — В смысле у тебя температура и плита тут ни при чем. — Беспокойство нарастало. — Почему ты вообще встал, если тебе плохо? — Мне не плохо, — упрямо повторил Инхо, отстраняясь от прикосновения и делая шаг назад к столу. Движение вышло резким, почти раздраженным, но Кихун заметил, как он тут же ухватился за спинку стула — для опоры, чтобы не показать слабость. — При таких ушибах небольшая температура — это нормально. Организм реагирует на травму, вот и все. Ничего страшного. — А ты замерял, чтобы так уверенно называть ее небольшой? — Скрестил руки на груди, прищурившись. Интонация вышла почти обвиняющей, но он не мог сдержаться — упрямство Инхо начинало его по-настоящему злить. Как можно так безответственно относиться к собственному здоровью? — Нет, — коротко признался Хван после паузы, отводя взгляд в сторону. В этом жесте было что-то почти детское — пойманный на месте преступления школьник. — Но я чувствую себя нормально. Пожалуйста, давай просто позавтракаем, а потом уже будешь суетиться, если тебе так хочется. Он развернулся к столу, демонстративно игнорируя чужой тревожный взгляд, и потянулся за своей чашкой. Пальцы слегка дрожали — едва заметно, но Кихун это подметил. Инхо взял чашку обеими руками, словно боясь уронить, поднес к губам и сделал небольшой, осторожный глоток. . — Инхо, — начал он мягче, делая шаг вперед. Он аккуратно забрал у него чашку. — Я не суечусь просто так. Я вижу, что с тобой что-то не так. — Кихун мягко взял чужое запястье, обращая на себя внимание. — Пожалуйста, дай мне хотя бы измерить температуру. У тебя есть градусник? Инхо открыл глаза — темные, лихорадочно блестящие, со странным стеклянным отблеском — и посмотрел на Кихуна долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде читалось многое: упрямство, усталость, нежелание показаться слабым… и что-то еще. Что-то, что Кихун распознать все еще не мог. Может быть, осознание того факта, что спорить бесполезно. — В ванной, прямо и налево, — наконец сдался он, тихо, почти неслышно. — В аптечке над раковиной. Кихун кивнул и быстро вышел из кухни. В ванной он без труда нашел небольшую белую аптечку, достал электронный градусник и вернулся обратно. Инхо так и стоял у стола, прислонившись к спинке стула, с чашкой в руках — словно это был единственный якорь, удерживающий его на плаву. — Давай, — Кихун протянул ему градусник. Инхо неохотно поставил чашку обратно на стол и взял прибор. Сунул его под мышку, прикрыл глаза и замер в ожидании. Кихун смотрел на него, считая секунды — тридцать, сорок, пятьдесят… Наконец градусник издал короткий писк. — Ну? — Он шагнул ближе, когда Инхо вытащил градусник и уставился на экран. — Тридцать семь и четыре, — буркнул тот, протягивая прибор Кихуну, словно для подтверждения. — Видишь? Я же говорил — небольшая. Ничего страшного. Кихун взял градусник, посмотрел на цифры и выдохнул. 37,4. Действительно, невысокая температура. Противная, но не критично. Может, Инхо прав — просто реакция организма на ушиб. Беспокойство в груди немного ослабло, хотя полностью не исчезло. Он все еще видел усталость на лице Инхо, это нездоровое напряжение в каждом движении. — Ладно, — наконец сдался Кихун, возвращая градусник на стол и проводя рукой по волосам. — Ладно. Но если станет хуже — сразу скажешь. И сегодня же пойдешь к врачу. Договорились? — Договорились, — легко согласился Инхо, и на его губах мелькнула слабая, но искренняя улыбка. — Теперь можно позавтракать? А то все остынет. Кихун покачал головой — то ли в знак согласия, то ли в знак капитуляции — и наконец сел за стол напротив Инхо. Взял свою чашку, сделал глоток немного остывшего кофе и потянулся за тостом. Они ели в тишине — не напряженной, но задумчивой. Кихун украдкой наблюдал за Инхо: тот ел медленно, небольшими кусочками, словно каждое движение давалось с трудом. Но держался молодцом, не жаловался, не показывал слабость. Упрямый до невозможности. И Кихун понял, что сейчас лучшее, что он может сделать, — это просто быть рядом. Позавтракать вместе. Не давить, не настаивать. Просто… быть. Даже если это все усложнит. — Я рад, что ты остался, — произнес Инхо, убирая со стола, когда все хоттоки быстро закончились, а весь тост Кихун осилить уже не мог, — Даже если не хотел.

***

Он вытянул из Инхо обещание, что тот сегодня же покажется врачу и будет соблюдать постельный режим. Обошлось без угроз, хотя Кихун даже не знал, чем ему можно было бы угрожать. Инхо просто устало кивнул, глядя в свою почти пустую чашку, и пробормотал что-то вроде «хорошо, схожу». Этого было достаточно. Или Кихун просто хотел в это верить. Уходя, он еще раз оглянулся — Инхо так и сидел за столом, обхватив чашку ладонями, словно грелся о нее. Спина сутулая, плечи опущенные. Картина вышла до того безрадостной, что Кихун едва удержался от порыва вернуться и снова начать уговаривать его лечь. Но сдержался. Инхо и так выглядел измотанным его заботой. По крайней мере, Кихуну так казалось. Поэтому просто тихо прикрыл за собой дверь и пошел к лифту, стараясь не думать о том, что Инхо наверняка останется сидеть на кухне до тех пор, пока силы окончательно не покинут его. По дороге домой, как всегда, зашел в магазинчик на углу и купил несколько пакетиков паштета для кошек — с курицей, с говядиной, один с рыбой. Местные старушки ругали его за это. Мол, подкармливает бездомных котов, они привыкают и начинают выпрашивать еду чуть ли не в каждом окне, мяукают по ночам, дерутся, метят территорию. «Развел тут приют», — бурчала бабушка Ким, качая головой с видом человека, знающего толк в правильном устройстве мира. Но Кихун все равно кормил их. Не мог иначе. Каждый день в одно и то же время — примерно в обед — выходил на улицу с пакетиками в руках и оставлял им угощения на картонках за мусорными баками. Гладил их, чесал за ушами, разговаривал с ними негромко. Сам с собой, на самом деле, но ему нравилось, когда его нескончаемую болтовню слушал кто-то, кроме Санву. Коты не перебивали, не давали советов, не смотрели с жалостью. Просто мурлыкали, терлись о ноги и жадно ели, пока он сидел рядом на корточках и чувствовал себя чуть менее одиноким. Дома никого не было — Каен должна была остаться у подруги до вечера, и ее завезут домой родители Минджи. Кихун скинул ботинки в прихожей и прошел в гостиную. Сразу чувствовалась разница. Даже когда Каен не было дома, квартира оставалась живой. Повсюду были следы ее присутствия: учебники, раскиданные на журнальном столике, наушники, забытые на подлокотнике дивана, кружка с недопитым какао на кухонной стойке. На холодильнике висели магнитики с глупыми надписями, которые она коллекционировала, и стикеры с напоминаниями. В углу гостиной стояла ее гитара в чехле, на подоконнике — горшки с суккулентами, которые она упорно пыталась вырастить, несмотря на полное отсутствие таланта к садоводству. Половина уже засохла, но она не сдавалась. А квартира Инхо… Она была другой. Чистой, аккуратной, почти стерильной. Мебель будто из каталога. Никаких мелочей, никаких следов присутствия. Ни фотографий на стенах, ни магнитиков на холодильнике, ни забытых кружек. Даже книги на полке стояли ровными рядами, корешок к корешку, словно их выставили для красоты, а не для чтения. Кихун опустился на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза. Вспомнил, как Инхо сидел за столом, обхватив чашку, — маленькая, сгорбленная фигура в огромной пустой квартире. И стало так тоскливо, что захотелось вернуться. Просто сесть рядом. Сварить еще кофе. Поговорить о чем-нибудь. О чем угодно. Лишь бы Инхо не сидел там один, окруженный этой звенящей, холодной тишиной. Но он не пошел. Потому что не знал, имеет ли право. Потому что Инхо, возможно, не хотел его видеть. Потому что забота может быть тяжелой ношей, особенно когда ты не просил о ней. Кихун достал телефон, открыл мессенджер и уставился на пустое поле для ввода сообщения. Пальцы зависли над экраном. Что написать? «Как ты?» — слишком банально. «Ты поел?» — слишком навязчиво. «Сходил к врачу?» — слишком настойчиво. В итоге он просто написал: «Если что — звони. В любое время». Отправил. Положил телефон на стол экраном вниз и уставился в потолок, ожидая ответа, если он вообще будет. Прочитано. Ответа нет.

***

Приготовление ужина заняло чуть больше времени, чем обычно. Сегодня было принято решение обойтись токпокки и курицей с рисом — ничего сложного, но сытно. А еще Кихун прикупил любимые сладости дочери. Каен была такой же сладкоежкой, как и он сам, и он прекрасно знал, что к нормальной еде она, вполне вероятно, вообще не притронется, а будет только кусочничать, выуживая из пакетов то одно, то другое. Она влетела домой как ураган — бодро скинула кроссовки прямо у порога, едва не споткнувшись о собственный рюкзак, спешно стягивала куртку, уже набирая воздуха, чтобы рассказать отцу обо всем произошедшем. Слова сыпались из нее потоком: про просмотр кино, про бой подушками, истории под одеялом и как они объелись снеков из местного магазинчика на ночь, а потом всю ночь не могли уснуть и болтали до рассвета. Каен выглядела немного растрепанной — волосы торчали в разные стороны, — чуть усталой, но все равно счастливой. Глаза блестели, улыбка не сходила с лица. Перед своим рассказом она, правда, на секунду притормозила и спросила, как дела у Инхо, насколько серьезна его травма и будут ли тренировки на следующей неделе. Кихун ответил уклончиво — мол, все нормально, просто нужно отдохнуть, тренировки, скорее всего, возобновятся. Каен кивнула, явно удовлетворенная ответом, и тут же вернулась к своим историям. Кихун слушал ее, сидя за столом с чашкой кофе в руках, задавал вопросы, иногда ворчал, но в основном просто улыбался вместе с ней, наблюдая, как она жестикулирует, пытаясь изобразить самые драматичные моменты. Он был рад, что дочь прекрасно провела время с подругами. Нормальной еды Каен все-таки поела, хоть и всего понемногу — пару кусочков курицы, немного риса, один токпокки, который она долго жевала, продолжая рассказывать с набитым ртом. Кихун не стал делать замечание. Потом она захватила с собой несколько разных упаковок купленных Кихуном снеков — батончики исчезли первыми — и скрылась в своей комнате, на ходу крикнув: «Спасибо за ужин, пап! Ты лучший!» Кихун остался сидеть за столом в тишине, допивая остывший кофе. На кухне пахло острым соусом от токпокки и жареной курицей. За окном стемнело окончательно, и в стекле отражался только он сам. Он уже собирался сделать последний глоток кофе и приступить к вечерней рутине — помыть посуду, проверить, заперта ли дверь, может, посмотреть что-нибудь по телевизору, — когда телефон завибрировал на столе, высветив имя на экране. Санву. 21:01 Долго мне ждать? Рассказывай

Что рассказывать?

21:02

Санву. 21:02 Как все прошло. Чем интересным занимались? Он принес тебе завтрак в постель?

Ничего не было. Я уснул. Он укрыл меня пледом.

Утром мы позавтракали и я уехал. Все.

21:03

Санву. 21:03 А собой не укрывал? Хахахах Санву. 21:04 Хотя с его травмой удобнее было бы в позе наездницы, согласен Тем более он тренер по конному спорту — явно научит тебя правильно ездить верхом. Санву. 21:05 Йиииии-хааа

Придурок.

21:06

Что в фразе «ничего не было» ты не способен распознать?

21:06

Санву. 21:06 :( Санву. 21:07 То есть ты дал по тормозам даже в такой момент, а придурок я. Услышал тебя, родной. Санву. 21:13 Ладно, прости. Я просто хочу, чтобы у вас все было в порядке. Чтобы у тебя все было в порядке. Инхо создает впечатление человека, который может это гарантировать Санву. 21:14 Я волнуюсь за тебя Он уже приготовился напечатать ответ, когда на экране высветилось другое имя — звонит Инхо. Несколько секунд он просто смотрел на вибрирующий телефон, чувствуя, как учащается пульс, пока Каен не крикнула из своей комнаты: — Пап, телефон! Кихун сглотнул и провел пальцем по экрану. — Привет, — голос на том конце был хриплым полушепотом, от которого по спине Кихуна пробежали предательские мурашки. — Привет, — неуверенно ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что-то случилось? — Нет, ничего, — он услышал тихий смешок, какой-то слишком довольный. — Просто решил позвонить. — Без повода? — Ты сказал, я могу звонить в любое время. Нужен повод? — пауза, а затем, почти мурлыкая: — Хм… Я соскучился. Хороший повод? Кихун застыл. Он что? Он чувствовал, как лицо вспыхнуло, и был безмерно благодарен, что Инхо не видит его сейчас. Сердце заколотилось где-то в горле. — Ты был у врача? — выдавил он, решительно игнорируя это признание и надеясь, что голос не дрожит так сильно, как ему кажется. — Был, — неохотно ответил Инхо. Очевидно, он не хотел снова говорить про свое колено и врачей. — Воспаления нет, температура спадет через сутки-двое. Полный порядок, я здоров. — Хорошо, — с облегчением выдохнул Кихун, чувствуя, как напряжение немного отпускает плечи. — Каен спрашивала про тебя сегодня, переживала. — Только Каен? — в голосе Инхо прозвучала откровенная насмешка. — А ты не переживал, Кихун? — голос стал ниже, мягче, почти интимным. — Совсем-совсем? Даже чуть-чуть? Кихун сжал губы, чувствуя, как краска заливает не только щеки, но и уши, сползает вниз по шее, к груди. — Я… конечно переживал, — пробормотал Кихун, отводя взгляд, хотя его никто не видел. Пальцы сами собой сжали телефон сильнее. — Ты же… у тебя температура была. — Мм, так и знал, — протянул Инхо, и Кихун мог поклясться, что слышит улыбку в его голосе — ту самую, самодовольную, от которой у него всегда начинали гореть уши. — Но не думал, что ты признаешься. Знаешь, я всё думал сегодня… — О чём? — осторожно спросил Кихун, предчувствуя подвох. Сердце предательски ускорило ритм. — О тебе, о том, как мы спали на диване, — Инхо сделал паузу, явно наслаждаясь моментом. — Не помнишь? Кихун почувствовал, как горло пересохло, а по спине пробежала волна жара. — Мы… что ты имеешь в виду? — Кихун поспешно направился к своей спальне, чувствуя острую необходимость спрятаться от этого разговора, даже если собеседник находится на другом конце города. Ноги подкашивались, а в висках стучало так громко, что, казалось, Инхо мог это услышать. — Ну, ты спал на мне. Буквально на моей груди. И обнимал, — в голосе Инхо звучало плохо скрываемое веселье, но было в нём что-то ещё — какая-то нежность, от которой у Кихуна перехватило дыхание. — Так крепко. Так… уютно устроился. Кихун вспомнил, что приснилось ему сегодня ночью. Или не приснилось? Воспоминания нахлынули резко, как волна: он бы вспомнил раньше, если бы почти сразу не отвлёкся на звуки с кухни. Вспомнил бы, как чья-то большая и тёплая рука гладила его спину, медленно проводила пальцами вдоль позвоночника, нежно, трепетно гладила по волосам и убирала упавшие пряди со лба. А этот лихорадочный и одновременно успокаивающий стук… Это было сердцебиение Инхо? Это был не сон. Лицо запылало огнём. — Я не… — начал было Кихун, но голос предательски дрогнул, и Инхо перебил его: — Ты обнимал меня, Кихун. Всю ночь. — Голос окончательно превратился в соблазнительный полушепот. — Прижимался так, будто боялся, что я исчезну. И недовольно мычал, стоило мне пошевелиться хотя бы немного. Знаешь, как это было мило? — Я спал! — выпалил Кихун, резко закрывая за собой дверь спальни. Спина прижалась к прохладному дереву, но это не помогло остудить пылающее лицо. Он начал нервно расхаживать по комнате. — Я не помню, как уснул. Я не контролировал… Это не считается! — Знаю, — мягко, почти ласково сказал Инхо, и от этой интонации внутри всё сжалось сладкой судорогой. — Именно поэтому это было так… — он замолчал, подбирая слово, и в этой паузе Кихун едва не задохнулся от напряжения, — …трогательно. Чистосердечно признаюсь, я не удержался и сделал фотографию. — Ты что?! — голос Кихуна взлетел на октаву выше. Паника смешалась с чем-то непонятным — то ли возмущением, то ли любопытством. — Инхо! Удали немедленно! — Ни за что, — рассмеялся тот, и этот смех — низкий, тёплый — отозвался где-то в районе солнечного сплетения. — Это теперь моё самое ценное сокровище. Ты там такой… растрёпанный, с приоткрытым ртом, вцепившийся в мою майку… — Прекрати, — простонал Кихун, падая на кровать и закрывая лицо рукой. Но уголки губ предательски дёргались в попытке сдержать улыбку. — Ты невыносим. — Зато честен, — парировал Инхо. — В отличие от кое-кого, кто делает вид, что ничего не чувствует и не замечает. Или избегает меня и любых разговоров наедине. Повисла тишина. Кихун слышал собственное бешеное сердцебиение и тихое дыхание Инхо на том конце провода. — Я… — начал Кихун и осёкся. Что он мог сказать? Что спать в объятиях Инхо было самым правильным ощущением за последние годы, даже если он толком не помнил этого? Зато до сих пор помнит запах его кожи и тепло его тела, которые чувствовал сквозь сон? — Это нечестно. Ты пользуешься тем, что я не помню. — Хочешь, чтобы я напомнил? — в голосе Инхо прозвучало что-то опасное, почти неприличное. — Могу приехать прямо сейчас. Мы можем повторить. Только на этот раз ты будешь помнить каждую секунду. Дыхание Кихуна сбилось. Во рту пересохло так, что с трудом удалось выдавить: — Ты бредишь… ты же температуришь. Тебе нужно отдыхать. — Мне лучше, — возразил Инхо, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Кихун невольно сжал телефон сильнее. — Благодаря твоей заботе. И твоим объятиям, которые, признаюсь, оказались лучшим лекарством. Я ведь не предлагаю ничего такого, хотя мог бы… Последние слова прозвучали с намёком, от которого внутри всё сжалось в сладкий узел. Кихун закрыл глаза, пытаясь совладать с дыханием. — Инхо… — Кихун, — серьёзно позвал его Инхо, и вся игривость мгновенно испарилась из его голоса, уступив место чему-то настоящему, обнажённому. — Скажи мне остановиться, если я слишком давлю. Но я правда хочу знать. Что не так? Ты действительно хочешь, чтобы я оставался просто тренером Каен или…? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и требовательный. Кихун почувствовал, как сердце бешено колотится о рёбра, а в горле встал ком. Пальцы свободной руки судорожно вцепились в одеяло. — Я не хочу потерять то, что есть сейчас, — признался Кихун, перебивая, и слова вырвались сами, прежде чем он успел их обдумать. Голос дрогнул на последнем слове, выдавая всю глубину страха, который он так старательно прятал. — Ни одни отношения в моей жизни не закончились хорошо, ни с мужчинами, ни с женщинами. Он замолчал, сглатывая горечь воспоминаний. Перед глазами промелькнули лица, слова, хлопки дверей. Разочарование. Пустота. — Я должен в первую очередь думать о Каен, — продолжил он тише, почти умоляюще, будто пытался убедить не только Инхо, но и себя. — А она просто хочет заниматься верховой ездой. Она так привязалась к тебе, Инхо. Ты не видел, как она светится, когда видит тебя. Как ждёт каждую тренировку. Я не могу этим рисковать. — Кихун, — мягко начал Инхо, но он не дал ему договорить. — Нет, послушай, — слова лились потоком, прорывая плотину, которую он так долго выстраивал. Кихун встал с кровати и снова заходил по комнате, нервно проводя рукой по волосам. — Если мы попробуем и это не сработает… Если всё пойдёт не так… Ты уйдёшь. Конечно, уйдёшь, так всегда происходит. И тогда Каен потеряет не просто тренера, а человека, которому доверяет. Который стал для неё… — голос сорвался, и Кихун прикусил губу, чувствуя, как предательски щиплет глаза. — Который стал для неё кем? — тихо спросил Инхо, и в его голосе звучало столько нежности, что у Кихуна перехватило дыхание. — Важным, — выдохнул Кихун, останавливаясь у окна и прислоняясь лбом к прохладному стеклу. За окном мерцали огни ночного города, размытые подступающими слезами. — Ты стал для неё важным. И для меня… Он осёкся, но слова уже были произнесены, повисли между ними, тяжёлые от невысказанного. — И для тебя? — осторожно подсказал Инхо, и Кихун услышал, как тот затаил дыхание в ожидании ответа. Кихун закрыл глаза. Сердце билось так громко, что, казалось, Инхо мог слышать его даже через телефон. Всё внутри кричало, требуя признаться, сбросить наконец этот груз страха и неопределённости. Но страх был сильнее — древний, первобытный страх отвержения, боли, потери. Он жил в нём так долго, что стал частью его самого, защитным панцирем, который невозможно было просто так сбросить. Даже сейчас, когда каждая клеточка тела хотела сказать «да», страх держал его в железных тисках. — Для меня тоже, — прошептал он наконец, и эти три слова дались ему тяжелее, чем любое другое признание в его жизни. — Ты стал важным и для меня. — Кихун, — позвал Инхо, и в его голосе слышалась улыбка, но не насмешливая, а тёплая, понимающая. — Ты понимаешь, что только что признался? — Я просто объясняю, почему это плохая идея. — Ты объясняешь, что я тебе небезразличен, — мягко поправил Инхо. — Что боишься меня потерять. Это не звучит как отказ, Кихун. Это звучит как страх. Кихун сжал челюсти, чувствуя, как внутри разворачивается борьба между желанием и осторожностью. — А разве страх — не достаточная причина? — глухо спросил он. — Нет, — просто ответил Инхо. — Не когда есть что-то стоящее по другую сторону этого страха. Я никуда не уйду, — твёрдо сказал Инхо, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Кихун почти поверил. — Даже если ты будешь отталкивать меня. Даже если будешь прятаться за Каен и её тренировки. — Это нечестно, — прошептал он. — Ты играешь не по правилам. — А какие правила? — усмехнулся Инхо. — Те, что ты сам себе придумал, чтобы защититься? Извини, но я не собираюсь играть в игру, где мы оба проигрываем. Правда в словах Инхо была неоспоримой. Кихун и правда придумал эти правила — не сближаться, не привязываться, не рисковать. Он выстроил целую систему защиты, лабиринт из «нельзя» и «не стоит», чтобы никогда больше не чувствовать боль отвержения. И вот пришёл Инхо и просто отказался играть по этим правилам. Отказался принимать его страхи как окончательный приговор. — Мы не проигрываем, — слабо возразил Кихун. — Мы в безопасности. — Безопасность — это иллюзия, — мягко сказал Инхо. — А жизнь — это риск. И я хочу рискнуть. С тобой. Последние два слова прозвучали как признание, как обещание, как вызов. Кихун почувствовал, как внутри что-то окончательно ломается — не болезненно, а скорее освобождающе, как разрушение стены, которая слишком долго держала его в плену. Кихун молчал, не зная, что ответить. Внутри всё перевернулось, смешалось в хаос эмоций — страх, надежда, желание, сомнение. Они сплелись в такой тугой узел, что невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Хотелось сказать «да», хотелось сказать «нет», хотелось попросить ещё немного времени, хотелось прямо сейчас броситься к Инхо и… И что? Он даже не знал. Просто быть рядом. Просто позволить себе почувствовать это тепло, эту близость, эту возможность чего-то большего. — Мне нужно время, — наконец выдавил он, и это было лучшее, что он мог предложить сейчас. Не отказ, но и не согласие. Просто просьба о паузе, о возможности разобраться в себе, в своих чувствах, в том, готов ли он на самом деле сделать этот шаг. — Бери сколько нужно, — легко согласился Инхо, и в его голосе не было ни разочарования, ни нетерпения. Только спокойное принятие и готовность ждать. — Я никуда не спешу. Но знай: я уже сделал свой выбор. И он — ты. Сердце пропустило удар. — Спокойной ночи, Кихун, — тихо добавил Инхо. — Спи хорошо. И если захочешь снова меня обнять — я всегда к твоим услугам. Даже сейчас, в конце такого эмоционального разговора, Инхо умудрялся вставить лёгкую шутку, разрядить обстановку, дать ему возможность выдохнуть — Идиот, — пробормотал Кихун, но губы сами собой растянулись в улыбке. — Может быть, но твой идиот, — согласился Инхо. — Сладких снов. «Твой». Это слово отозвалось где-то глубоко внутри, заставив сердце сжаться. Инхо уже присвоил себя ему, уже решил, что они — «мы», даже если Кихун ещё не был готов это признать вслух. Гудки отбоя прозвучали как приговор и как обещание одновременно. Кихун медленно опустил телефон, всё ещё прижимая его к груди, будто это могло сохранить тепло голоса Инхо. Он вернулся к кровати и упал на неё, уткнувшись лицом в подушку. Сердце всё ещё билось бешено, а в голове роем кружились мысли. Образ Инхо стоял перед глазами — его улыбка, его глаза, полные тепла, его руки, которые так естественно ложились на плечи Кихуна. «Я уже сделал свой выбор. И он — ты». Кихун зажмурился сильнее, чувствуя, как улыбка сама расползается по лицу, несмотря на все страхи и сомнения. Тепло разливалось в груди, прогоняя холод одиночества, к которому он так привык. Впервые за долгое время будущее не казалось таким пугающим. Да, страх никуда не делся. Да, сомнения всё ещё грызли изнутри. Но рядом с ними теперь жило что-то другое — робкая, хрупкая надежда. Может быть.