Конный поводок

Четыре дня. Девяносто шесть часов. Пять тысяч семьсот шестьдесят минут — Кихун не считал, но цифры сами всплывали в голове, словно его мозг решил вести собственную статистику того, сколько времени прошло с того разговора с Инхо. «Я уже сделал свой выбор. И он — ты». Слова Хвана застряли где-то между ребер, отзываясь тупой болью каждый раз, когда Кихун пытался понять, что же, черт возьми, он должен сделать. Внутри всё было похоже на клубок перепутанных проводов: страх и надежда, желание и сомнение, тоска по близости и панический ужас перед возможной болью. Будни текли своим чередом. Работа, отчеты, созвоны — привычная рутина, в которую Кихун погружался с головой, пытаясь заглушить навязчивые мысли. Он попросил дать ему время, и Инхо не торопил его. Каен требовала внимания по вечерам, рассказывала о школе, показывала какие-то видео в телефоне, и Кихун кивал, улыбался, но все чаще это было машинально, автоматически. — Пап, ты вообще слушаешь? — Каен щелкнула пальцами перед его лицом. — Конечно, слушаю, — соврал Кихун, и дочь закатила глаза так выразительно, что он почувствовал укол вины. Санву приставал с вопросами. Разумеется, приставал — он всегда чувствовал, когда что-то не так. Напрямую про Инхо он не спрашивал, но вытянуть хоть что-то все равно пытался. — Ты как натянутая струна ходишь, — заметил он уже на второй день, устроившись на краю стола Кихуна с чашкой кофе. — Что случилось? — Ничего не случилось. — Кихун… — Санву, у меня дедлайн горит. Не сейчас. Это была ложь — дедлайн через три недели, но Санву отступил, хотя его взгляд говорил, что разговор не окончен, а лишь отложен. Инхо звонил каждый день. Просто так. Первый раз — на следующий день после того разговора, голос сонный, немного хриплый: — Соскучился. Как дела? Кихун тогда замер с телефоном у уха, не зная, что ответить. «Соскучился». Так просто, так буднично, словно между ними не повисло ничего тяжелого. — Нормально. Работаю. Как нога? — Да ерунда это все, — отмахнулся Инхо. — Врачи перестраховываются. Сидеть дома целыми днями из-за какого-то пустякового ушиба — это издевательство. Второй звонок был позавчера, вечером. Третий — вчера. Инхо рассказывал про сорванные из-за травмы старты, высказывал свои переживания за Северуса, который остался с идиотом коноводом, смеялся над чем-то, что показали по телевизору. Кихун слушал, изредка вставляя короткие реплики, и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Сегодня Инхо еще не звонил. Кихун проверил телефон в десятый раз за последний час — экран оставался пустым. Никаких уведомлений, никаких пропущенных. Он открыл Инстаграм, зашел на аккаунт Хвана — ничего нового. Может, набрать самому? Кихун уставился на контакт Инхо в телефоне. Большой палец завис над экраном. Что он скажет? «Привет, просто хотел услышать твой голос»? Глупость. «Как дела?» — банально. «Я переживал» — слишком откровенно. Он заблокировал телефон и швырнул его на диван. — Пап! — Каен вынырнула из своей комнаты, размахивая телефоном. — Смотри, я нашла рецепт паэльи! Можем сегодня приготовить? Кихун посмотрел на дочь, потом на часы — почти семь вечера, — потом снова на Каен с ее горящими глазами. — Каен, ты же знаешь, что у меня… беды с кулинарией. — Ну пааап, — протянула она. — Там все просто! Смотри, вот дядька все объясняет. — Ладно. Давай попробуем. — сдался Кихун. Через полчаса кухня напоминала поле боя. Рис пригорал на сковороде, креветки получились резиновыми, а овощи… овощи Кихун умудрился нарезать настолько неравномерно, что Каен только покачала головой. — Пап, это катастрофа, — констатировала она, глядя на дымящуюся сковороду. — Я предупреждал, — пробормотал Кихун, пытаясь спасти хоть что-то. Телефон зазвонил. Кихун чуть не уронил лопатку, выхватывая его из кармана. Инхо. Наконец-то. — Алло? — Привет, — голос Хвана звучал тепло, с легкой усмешкой. — Чем занят? — Сжигаю свою кухню, — честно ответил Кихун, отодвигая сковороду с огня. — Каен нашла какой-то рецепт из ТикТока и решила, что я справлюсь. Несмотря на то, что прекрасно знает о моих кулинарных способностях. Инхо рассмеялся — тот самый смех, от которого что-то сжималось в груди Кихуна. — Что готовишь хоть? — Эм. Кажется, это называется паэлья. — Ясно. Помощь нужна? — ни намека на шутку в голсое — Инхо, ты… — Должен отдыхать? Клянусь, это несерьезно. — перебил Инхо, — Мне жуть как надоело сидеть в четырех стенах одному. Еще немного, и я начну разговаривать с телевизором. Скинь адрес. — Ты уверен? — Кихун. Адрес. Кихун сдался. Скинул геолокацию и посмотрел на Каен, которая ухмылялась так, словно знала что-то, чего не знал он сам. — Что? — Ничего, — пропела она. — Просто… ничего. Двадцать минут. Инхо приехал ровно через двадцать минут — Кихун знал, потому что считал, нервно постукивая пальцами по столешнице и периодически поглядывая на часы. Он успел переодеться в чистую футболку, провести рукой по волосам раз пять, попытаться хоть как-то привести в порядок кухню и снова вернуться к нервному постукиванию. Дверной звонок заставил его вздрогнуть всем телом, и он, торопливо вытерев вспотевшие ладони о полотенце, пошел открывать, чувствуя, как сердце бешено колотится. Инхо стоял на пороге в черных джинсах и черной рубашке с двумя расстегнутыми верхними пуговицами, открывающими соблазнительный участок ключиц. Волосы слегка растрепаны, будто после легкого ветра, на губах — легкая, обезоруживающая улыбка. В руках он держал пакет, из которого выглядывали какие-то продукты. Он выглядел… Боже, он выглядел слишком хорошо для человека, который приехал готовить ужин. Слишком хорошо для того, чтобы Кихун мог нормально дышать. — Ты собрался готовить в этом? — хмыкнул Кихун, кивая на безупречную рубашку, отчаянно пытаясь скрыть охватившее его волнение за привычной иронией. Внутри всё переворачивалось от одного взгляда на Инхо. Инхо опустил взгляд на себя, изучающе провел ладонью по ткани рубашки, потом снова посмотрел на Кихуна. В его глазах плясали черти озорства. — Тебе не нравится моя рубашка? — Пауза, наполненная многозначительностью и еле сдерживаемым весельем. Взгляд Инхо потемнел, стал более интенсивным. — Могу снять. Кихун открыл рот. Закрыл. В голове стало абсолютно пусто — все мысли разбежались, оставив только острое осознание близости Инхо и образы, которые определенно не стоило представлять. — Заходи уже, — пробормотал он, отступая в сторону, стараясь не выдать охватившее его смятение. Инхо прошел мимо, и Кихун уловил легкий аромат его одеколона — что-то древесное, с нотками цитруса. Что-то новое. Инхо на секунду остановился совсем близко, их плечи почти соприкоснулись, и Кихун почувствовал тепло его тела. — Привет, Каен! — поздоровался Инхо, заметив девочку, которая наблюдала за ними из дверного проема кухни с плохо скрываемым интересом. — Привет! — откликнулась она, и ее улыбка стала еще шире. — Вы вовремя. Папа уже почти уничтожил нашу кухню. — Я вижу, — Инхо прошел на кухню, окинул взглядом поле битвы и присвистнул. — Ого. Это… впечатляет. В плохом смысле. — У меня нет таланта, — буркнул Кихун, чувствуя себя неловко. — И вы оба были предупреждены, — он поочередно указал пальцем на Хвана и свою дочь. — Ничего. Сейчас исправим, — он закатал рукава рубашки, открывая крепкие предплечья, и Кихун приказал себе не пялиться. Безуспешно. — Для начала нужно выбросить это, — он кивнул на злосчастную сковороду, — и начать заново. Он начал доставать из пакета свежие овощи, специи, лимоны. Двигался уверенно, легко, и Кихун не мог оторвать взгляда от его рук — длинных пальцев, взбухших венках на тыльных сторонах ладоней. — Для начала — помой вот эти овощи, — Инхо протянул ему болгарские перцы и помидоры. — А я займусь рисом. Каен, ты можешь почистить креветки? — Легко! — девочка с энтузиазмом взялась за дело. Они работали молча несколько минут. Кихун мыл овощи, украдкой поглядывая на Инхо, который колдовал над рисом с такой естественностью, словно готовил всю жизнь. Его движения были точными, выверенными. Он явно знал, что делает. — Ты говорил, что нечасто готовишь. — не удержался Кихун. — Раньше готовил много, — Инхо пожал плечами, не отрываясь от риса. — Когда только начинал карьеру детектива, денег было мало, приходилось самому. Потом как-то забросил — времени не было. Но навык остался. — Почему ты никогда не говорил, что работал в полиции? — в голосе Кихуна прозвучало искреннее удивление. — Ты не спрашивал, — просто сказал он, и в этой простоте была какая-то глубина, заставившая что-то сжаться в груди Кихуна. — Теперь нарежь перцы, — Инхо кивнул на овощи. — Тонкими полосками. Вот так, — он взял нож, показал быстрым, ловким движением. — Видишь? — Угу, — Кихун взял нож, попытался повторить. Полоски получились кривыми и разными по размеру. Инхо подошел ближе. Совсем близко. Кихун почувствовал его тепло за спиной, услышал дыхание у самого уха. — Можно? — тихо спросил Инхо, и его рука легла поверх руки Кихуна, направляя нож. Кихун кивнул, не доверяя своему голосу. Рука Инхо была теплой, крепкой. Он направлял движения Кихуна, и вместе они нарезали перец ровными, аккуратными полосками. Горячее дыхание обжигало затылок, заставляя короткие волоски встать дыбом. — Вот так, — прошептал Инхо прямо у его уха, и от этого шепота по коже побежали мурашки. — Видишь? Совсем не сложно. — Да, — выдохнул Кихун, и его голос прозвучал хрипло. — Не сложно. Инхо задержался на секунду дольше, чем было необходимо. Его пальцы сжали руку Кихуна чуть сильнее, большой палец провел по запястью — легкое, почти незаметное прикосновение, которое обожгло. Потом он отступил, и Кихун почувствовал странную пустоту там, где только что было его тепло. — Отлично. Теперь самое интересное. Каен, ты будешь добавлять специи. Кихун — овощи. А я буду управлять процессом. Они работали втроем, и постепенно кухня наполнилась совсем другими запахами — ароматными, аппетитными. Шафран, чеснок, паприка. Инхо руководил процессом спокойно и уверенно, подсказывая, когда что добавлять, показывая, как правильно перемешивать. — Каен, сейчас твой выход, — Инхо кивнул на специи. — Добавляй паприку. Не бойся, щедро. Девочка сосредоточенно высыпала специю, и сковорода зашипела, выпуская облако ароматного пара. — Теперь овощи, Кихун. Кихун добавил нарезанные перцы и помидоры. Инхо ловко перемешал все, и цвета смешались в яркую, аппетитную палитру. — А теперь главное — рис и бульон, — Инхо добавил рис, залил все бульоном, который успел приготовить. Они стояли втроем у плиты, наблюдая, как блюдо медленно готовится. Каен щебетала о школе, о подругах, и Инхо слушал ее внимательно, задавал вопросы, смеялся над ее историями. Кихун наблюдал за ними и чувствовал, как что-то теплое разливается в груди. Инхо поймал его взгляд и улыбнулся — мягко, тепло, и в этой улыбке было столько всего, что Кихун почувствовал, как перехватывает дыхание. — Почти готово, — объявил Инхо минут через двадцать. — Последний штрих — креветки. Каен, твоя очередь. Девочка аккуратно выложила креветки поверх риса, и Инхо накрыл сковороду крышкой. — Еще пять минут, и можно пробовать. Они накрыли на стол втроем — Каен доставала тарелки, Кихун раскладывал приборы, Инхо нарезал лимон. Домашняя, уютная суета, в которой было что-то правильное, естественное. Когда Инхо наконец открыл крышку, на кухню обрушилась волна невероятного аромата. — Вау, — выдохнула Каен. — Пахнет очень вкусно! — Выглядит тоже неплохо, — признал Кихун, глядя на золотистый рис с яркими овощами и розовыми креветками. Инхо разложил паэлью по тарелкам, украсил дольками лимона и зеленью. — Приятного аппетита, — сказал он, и в его голосе слышалась тихая гордость. Они сели за стол. Кихун взял первую ложку, попробовал — и застыл. — Это… — он посмотрел на Инхо. — Это очень вкусно. — Правда? — Инхо выглядел неожиданно неуверенным, почти застенчивым. — Правда! — подтвердила Каен с набитым ртом. Они ели, разговаривали, смеялись. Каен рассказывала смешные истории из школы, Инхо делился закулисными байками со съемок, Кихун просто слушал и чувствовал себя неожиданно счастливым. Просто счастливым, здесь и сейчас. После ужина Каен, зевая, отправилась в свою комнату — завтра в школу, нужно было готовиться ко сну. Взрослые остались на кухне, убирая посуду. Тишина обволакивала их мягким коконом — только тихое журчание воды, звон посуды да приглушенные звуки из комнаты Каен. Кихун чувствовал каждый нерв в своем теле, каждое биение сердца отдавалось где-то в висках. Присутствие Инхо рядом было почти осязаемым — теплым, притягательным, заставляющим кожу покрываться мурашками от одного осознания его близости. — Спасибо, — тихо сказал Кихун, ополаскивая тарелку. — За то, что приехал. Инхо стоял рядом, вытирал посуду полотенцем медленными, задумчивыми движениями. Кихун чувствовал его взгляд на себе — тяжелый, изучающий, проникающий под кожу. Он повернулся, и их взгляды встретились. — Мне нужно было тебя увидеть, — просто сказал он, и в его голосе была такая откровенность, что у Кихуна перехватило дыхание. — Разговоров по телефону мне недостаточно. Я действительно скучал. Голос Инхо дрогнул на последних словах, и Кихун увидел, как его пальцы сильнее сжали полотенце, костяшки побелели от напряжения. В этом жесте читалась неуверенность, страх быть слишком навязчивым. Он не хотел торопить события, не хотил давить, тем более, когда Кихун попросил дать ему время. Инхо выглядел одновременно смелым и испуганным — человеком, который сделал шаг навстречу, не зная, встретят ли его на полпути. — Я тоже, — признался Кихун, и это далось ему легче, чем он думал. — Скучал. Они стояли близко, слишком близко, и воздух между ними будто наэлектризовался. Инхо сделал шаг вперед, и Кихун замер, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. — Кихун… — начал Инхо, будто спрашивая разрешения Инхо сделал шаг вперед — медленный, осторожный, словно боялся спугнуть. Кихун замер, не в силах пошевелиться. Он видел золотистые искорки в темных глазах Инхо, чувствовал тепло его тела, ощущал, как между ними сокращается расстояние — сантиметр за сантиметром. Рука Хвана поднялась — медленно, неуверенно — и Кихун видел, как она дрожит. Пальцы Инхо почти коснулись его щеки, и Кихун уже закрывал глаза, уже наклонялся навстречу, уже чувствовал, как что-то внутри распахивается, готовое принять, впустить, отдаться… Но тут из комнаты Каен донеслось: — Пап! Можешь зайти на секунду? Момент разрушился. Лопнул, как мыльный пузырь, оставив после себя острое чувство потери и разочарования, которое обожгло сильнее, чем Кихун мог ожидать. Инхо отступил резко, словно его ударило током, и Кихун увидел в его глазах то же разочарование. Хван провел рукой по волосам — нервным, сбивчивым жестом — и выдохнул. Выдох прозвучал надломленно, громко, почти болезненно. На его скулах проступил румянец, дыхание было учащенным, неровным. Он выглядел так, словно только что пробежал марафон — взволнованным и растерянным. Кихун видел его таким впервые. Хотелось бы видеть чаще. — Иди, — сказал он с кривой улыбкой, которая не коснулась глаз. В голосе звучало понимание, но и нескрываемое сожаление. — Я закончу здесь. Он обернулся на пороге кухни — не смог не обернуться. Инхо стоял у раковины, опершись руками о край столешницы, голова опущена, плечи напряжены. Даже со спины было видно, как он дышит — глубоко, прерывисто, пытаясь успокоиться.

***

Сегодня вместо трели будильника — мелодия звонка. Не менее раздражающая, честно говоря. Вслепую Кихун тянется к тумбочке за телефоном, приоткрывает один глаз только чтобы попасть по зеленой кнопке «Принять». — Прокляну и изувечу, — вместо приветствия протягивает хриплым ото сна голосом. — Неожиданно, — это был не тот голос, которого ждал Кихун, — Виновен по всем статьям, в чем бы меня ни обвиняли, готов возместить причиненный ущерб в полном объеме. — Инхо? — Кихун оторвал телефон от уха и посмотрел на экран. — Прости, я думал, это Санву. — Я оправдан? Прекрасно. Я разбудил тебя? — На фоне Кихун услышал топот копыт по асфальту. — Кихун, милый, время почти десять утра. Милый? Слово прозвучало так естественно, так легко — словно Инхо называл его так всегда, словно это было само собой разумеющимся. Кихун почувствовал, как тепло разливается по груди, поднимается к щекам. Хорошо, что они всегда говорят по телефону, а не по видеосвязи — иначе Инхо увидел бы, как он покраснел от одного-единственного слова, брошенного между делом. — Да, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри что-то трепетало, как крылья бабочки. — И в свои выходные я хочу спать часов до двенадцати, если не дольше. — Прости, не подумал, — где-то вдалеке послышалось короткое ржание. — По-моему, срок твоего постельного режима еще не истек, — сказал он, садясь в кровати и проводя рукой по лицу, пытаясь проснуться окончательно. — Какого черта ты на конюшне? — Я говорил, что схожу с ума дома, — ну еще бы. В такой квартире Кихун сам полез бы на стену. — И я не сажусь в седло, ногу не напрягаю. Вообще-то я звоню попросить помощи. — Мм, и чем же я тебе там помогу? — Да по мелочи, на самом деле, закончим до того, как закончатся уроки Каен. Расскажу, когда приедешь. — Ты так уверен, что я прямиком из постели поеду к тебе, чтобы опять провонять лошадьми? — Да, — коротко ответил Хван, и в его голосе прозвучала такая уверенность, такая самоуверенная убежденность, что Кихун почувствовал, как по спине пробежала дрожь. — Или ты хочешь, чтобы я сам забрал тебя прямо с кровати? Образ возник мгновенно, яркий и четкий: Инхо на пороге его спальни, Инхо, входящий в комнату, Инхо, наклоняющийся над кроватью… Кихун сглотнул, чувствуя, как жар поднимается от груди к лицу, как учащается дыхание. Воздух в комнате стал вдруг слишком душным, одеяло — слишком тяжелым. — Это… — начал он и осекся, потому что голос предательски дрогнул. Он откашлялся, пытаясь взять себя в руки. — Это не обязательно. Я… я приеду. Слова вышли слишком быстрыми, почти торопливыми, и Кихун мысленно застонал. Инхо наверняка услышал эту неуверенность, эту сбивчивость. Наверняка понял, как именно подействовало его предложение. И судя по тихому, довольному смешку на том конце линии — именно так и понял.

***

Сегодня в комплексе было удивительно людно. Не толпа, конечно, но помимо редкого персонала по территории слонялись спортсмены и частные владельцы. Их легко было отличить от рабочих по относительно чистой одежде и слегка высокомерным взглядам. И среди множества незнакомых лиц Кихун нигде не мог найти одно-единственное, которое ему было нужно. Без Хвана рядом он ощущал себя здесь… неправильно. Будто он инородное тело в организме. Дискомфорт нарастал с каждой минутой, заставляя нервно оглядываться по сторонам. — Простите, не подскажете, где Хван Инхо? — несмело спросил Кихун немного смуглого мужчину. Он обратился к нему только потому, что тот вел в руках знакомую лошадь — это был Хавейл. — Инхо? Если хотите у него тренироваться, то он уже месяца полтора никого не тренирует. Совсем. Даже детей, — незнакомец остановился. Хавейл потянул морду к уже знакомому человеку, и Кихун машинально погладил его по шее. Внутри что-то неприятно сжалось. Как это он никого не тренирует? Полтора месяца? Эти полтора месяца Каен регулярно ездит сюда на тренировки. — Совсем никого? — как бы невзначай поинтересовался он, стараясь, чтобы голос прозвучал равнодушно. — Одну-единственную девочку, и ту почти бесплатно, — мужчина пожал плечами. — Даже клубным тренерам платят раза в три больше, частникам и подавно. Тем более, он и до этого соглашался тренировать не всех. — Ясно, — едва слышно ответил Кихун. Информация укладывалась в голове с трудом, оставляя горьковатый привкус во рту. Это было странно, но об этом он подумает позже. Сейчас нужно было найти Хвана. — Так вы не знаете, где он сейчас? Я по другому вопросу. — Должен быть в своем домике, — он кивнул в сторону небольшого двухэтажного строения, напоминающего один из коттеджей, которые сдавали посуточно. Кихун пробормотал едва разборчивое «спасибо» и отстал от незнакомца, направляясь к указанному зданию. Простенький деревянный летний домик оказался даже симпатичным — с аккуратными ставнями и небольшим крыльцом. Кихун неуверенно нажал на кнопку звонка, и минуту переминался с ноги на ногу, пока дверь наконец не открылась. На пороге стоял Инхо в темно-сером махровом халате, явно только что вышедший из душа. Волосы взъерошены и еще влажные, лицо слегка покраснело от горячей воды. Несколько капель скатывались по шее, исчезая под воротом халата. От него пахло чистым мылом и чем-то свежим, хвойным. — Ты быстро. Заходи, — Инхо отступил в сторону, пропуская Кихуна вперед, и закрыл за ним дверь. — Что это за… дом? — Кихун осмотрелся, невольно задержав взгляд на домашнем виде Инхо чуть дольше, чем следовало. Домик был небольшой, но на удивление уютный, выдержанный в теплых бежево-коричневых тонах. Повсюду расставлены мелочи — фотографии лошадей на стенах, несколько кубков на полке, старое седло в углу, служившее, кажется, декором. На подоконнике лежала стопка журналов, а на столике — потертая книга о биомеханике лошадей с множеством закладок. — Один из домиков отдыха. В основном их снимают спортсмены, приезжающие на старты. Я застолбил себе этот на постоянной основе, еще когда был берейтором нескольких лошадей, кроме Хавейла, — Инхо прошел вглубь комнаты, попутно поправляя халат. — Иногда легче переночевать здесь, чем ехать домой. Сегодня вот пришлось принять душ. Инхо достал из шкафа небольшую стопку одежды и бросил на компактный диванчик у окна. — Переодевайся. — Чего? — Кихун удивленно вскинул брови, не сразу понимая. — Хочешь замараться в опилках, земле и еврогрунте? В лучшем случае, — Инхо скрестил руки на груди, и уголки его губ дрогнули в усмешке. — Размер твой, переоденься в спальне. Подглядывать не буду, — он подмигнул, и Кихун почувствовал, как предательски теплеет лицо. — Я пока заварю нам кофе. Аргументация железная. Ладно. Кихун взял вещи и скрылся в соседней комнате. Инхо услышал щелчок дверного замка. — Сказал же, что не буду подглядывать. Ты мне не доверяешь? — крикнул Хван с другого конца дома, и в его голосе явственно слышалось веселье. Кихун закатил глаза и вздохнул, прислонившись спиной к двери. Сердце все еще билось чуть быстрее обычного — то ли от смущения, то ли от предвкушения. Он разложил вещи на узкой кровати, рассматривая каждую. Темно-серые конные бриджи оказались на ощупь плотными, с прорезиненными вставками на внутренней стороне бедер и коленях — видимо, для лучшего сцепления с седлом. Черная облегающая водолазка выглядела простой, но качественной. Темно-серое худи с логотипом какого-то конного бренда было мягким и явно ношеным — Кихун невольно поднес его к лицу, уловив едва заметный запах того же хвойного аромата, что исходил от Инхо. Два незнакомых предмета озадачили его больше всего. Кихун взял в руки что-то похожее на короткие черные гетры из плотной синтетической ткани с застежками-молниями сбоку и эластичными ремешками снизу. Покрутив их в руках, он догадался — краги, что-то вроде защиты для ног, чтобы бриджи не задирались и не натирали в сапогах. Каен о чем-то таком рассказывала. Переодевание заняло несколько минут. Бриджи сидели плотно, но удобно, облегая ноги непривычно, но не стесняя движений. Кихун натянул водолазку, затем худи, и неуверенно застегнул краги, надеясь, что сделал это правильно. Подойдя к небольшому зеркалу на стене, он критически осмотрел себя. Как-то нелепо или скорее… непривычно. Очень непривычно видеть себя в такой специфической одежде — он всегда ассоциировал конную экипировку с какими-то недосягаемыми аристократами из старых фильмов. Но, если честно… выглядело симпатично. Спортивно. Бриджи подчеркивали фигуру, а темные цвета стройнили. Кихун провел ладонью по бедру, ощущая гладкую прорезиненную вставку, и усмехнулся своему отражению. Ну что ж. Теперь он точно выглядел как человек, который хотя бы теоретически может иметь отношение к лошадям. Кихун вышел из комнаты и направился на звук, доносившийся с небольшой кухни. Инхо уже успел одеться и ждал его, поставив на круглый стол две чашки дымящегося кофе. — Тебе не кажется, что я выгляжу… глупо? — Кихун неуверенно развел руки и чуть покрутился, демонстрируя получившийся образ. В чужой одежде он чувствовал себя немного не в своей тарелке. — Не кажется. Тебе идет, — взгляд Инхо медленно скользнул по всей фигуре, словно запоминая каждую деталь. Он едва сдержался, чтобы не закусить губу. — Черный, с одной ложкой сахара, — добавил он чуть хрипловатым голосом и подвинул одну из кружек в сторону Кихуна. Кихун поблагодарил его и сел за стол рядом, ощущая приятное тепло, исходящее от горячей кружки. Инхо сразу уточнил, что они могут не торопиться и спокойно допить кофе, прежде чем пойти по делам. Он будто специально избегал конкретики, не уточняя, чем именно они будут заниматься. Телефон Инхо несколько раз вибрировал на столе, высвечивая входящие вызовы. Каждый раз он хмурился, коротко взглянув на экран, и сбрасывал звонок. Его челюсть напрягалась от раздражения. После третьего звонка Инхо резко схватил телефон и выключил его, бросив обратно на стол с глухим стуком. Кихун проследил за этими движениями краем глаза, но решил не спрашивать. Атмосфера и без того сгустилась. — Ладно, идём. Всё должно быть готово, — Хван поднялся со своего места и быстрым шагом двинулся к выходу. — Что готово? — Увидишь, — уголки губ Инхо дрогнули в едва заметной усмешке, а в глазах мелькнул озорной огонёк, который Кихун уже начинал узнавать. Он с сомнением посмотрел на внезапно довольное лицо Инхо. Вытягивать что-то из него, если он не хотел рассказывать, было бесполезно — это Кихун уже успел понять за их недолгое знакомство. Они пошли не в манеж, не в конюшню, а к какой-то небольшой пристройке между ними. Круглая, ничем не примечательная. Больше похожая на какое-то техническое строение. Кихун недоуменно нахмурился, пытаясь угадать, что же задумал Инхо. Внутри оказалось почти пусто. Ну, возле входа стоял небольшой монтуар, больше напоминающий табуретку. В остальном это был тот же манеж, только маленький и круглый, с ленточными окнами по периметру, сквозь которые мягко лился утренний свет. И только потом он увидел, как у противоположной стенки стоит знакомый смугловатый парень, но на этот раз рядом с ним был не гнедой конь — вороной. Сердце Кихуна ухнуло вниз, когда он понял, кто это. — Спасибо, Нат, — Инхо принял из его рук моток корды, ласково похлопал Северуса по шее. Кихун всё ещё не понимал, что происходит, но какие-то странные — и не самые приятные — сценарии уже прокручивались в его голове. Сев протянул к нему нос и, словно пёс, обнюхал худи. Видимо, он не понимал, почему хозяйскую вещь надел кто-то другой. Тёплое дыхание коня коснулось руки Кихуна, и тот невольно отступил на шаг. — Отлично. Давай левую ногу в стремя и запрыгивай. — Не понял, — Кихун вскинул брови, а внутри всё сжалось от внезапной тревоги. Садиться верхом он не планировал. Совсем не планировал. — Я, держа данное тебе обещание, в седло не сажусь. А ему нужна верховая нагрузка. Доверить это я могу только тебе. — Ну уж нет! — Кихун покачал головой и скрестил руки на груди. — Попросил бы того парня. — У Ната хватает работы. Он владелец Хавейла и приезжает редко, — Инхо пожал плечами с таким видом, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Пожалуйста. Взамен проси все, что хочешь. — Я не сяду на лошадь, которая на моих глазах истерила и агрессировала на других, — голос Кихуна прозвучал твёрже, чем он ожидал, хотя ладони предательски вспотели. — Не надо на него клеветать, — в голосе Инхо прозвучала неожиданная мягкость, почти нежность. — Он защищал меня после того, как по мне отбила чужая лошадь. Сев будет возить тебя как хрустальную вазу, обещаю. Он хороший мальчик, дай ему шанс. В его взгляде читалась такая искренняя вера в своего коня, что Кихун почувствовал, как его решимость даёт трещину. Он посмотрел на Северуса — тот стоял спокойно, лишь изредка помахивая хвостом, и в этот момент действительно не выглядел опасным. Кихун тяжело вздохнул и сдался. — Хорошо. Но если что — виноват будешь ты. — Ну конечно. — легкая усмешка коснулась его губ. Инхо объяснял ему всё то же самое, что говорил Каен на первой тренировке: как правильно держать корпус, не заваливаясь вперёд или назад, как расслабить поясницу, чтобы двигаться в такт с лошадью. Повод нужно держать мягко, но уверенно, локти прижаты к бокам, плечи опущены. Пятки вниз, носки чуть вверх, колени плотно прижаты к седлу — словно ты пытаешься удержать между ними лист бумаги. — Представь, что от макушки до копчика через тебя проходит стальной стержень, — добавил Инхо, обходя Северуса по кругу и оценивающе глядя на посадку Кихуна. — Ты должен быть одновременно прямым и гибким. Кихун кивнул, стараясь запомнить всё сразу, хотя информация наваливалась лавиной. Руки, ноги, спина, взгляд — за всем нужно было следить одновременно, и это казалось невозможным. Первые круги шагом прошли относительно спокойно. Северус двигался плавно и послушно, будто понимал, что везёт новичка. Кихун начал было расслабляться, как Инхо скомандовал: — Учебная рысь. Сжал шенкеля. Из седла не встаем. Сев послушно перешёл на рысь, и мир Кихуна превратился в хаос. Его подбрасывало в седле, тело билось о кожу с глухими ударами, зубы стучали, а руки судорожно цеплялись за повод. — Нет. Прижми колени, — строго отозвался Инхо, глядя, как Кихун вновь неконтролируемо трясётся в седле. Кихун попытался. Сжал ноги изо всех сил, и на мгновение стало легче — тело перестало так сильно отрываться от седла. Но помогло ровно на минуту, потом мышцы предательски ослабли, и он снова начал болтаться, как мешок с опилками. В горле пересохло, а в бёдрах разливалась жгучая боль от непривычного напряжения. — Стой, — Инхо поднял руку, и его голос прозвучал мягче. Северус послушно перешёл на шаг, а затем остановился. Кихун с облегчением перевёл дыхание, чувствуя, как по спине стекает пот. Инхо подошёл к нему, и выражение его лица было серьёзным, сосредоточенным — ни намёка на обычную игривость или насмешку. — Ты зажимаешься. Расслабься, — он положил ладонь на бедро Кихуна, и тот вздрогнул от неожиданности прикосновения. Пальцы Инхо уверенно скользнули вниз, надавливая, показывая, как именно нужно прижать ногу к боку лошади. Прикосновение было профессиональным, чётким, но от него почему-то перехватило дыхание. Инхо провёл ладонью по внутренней стороне бедра, затем надавил на колено, буквально вдавливая его в седло. — Вот так. Чувствуешь? Нога должна обнимать бок, а не просто висеть, — его голос звучал ровно, деловито. Кихун кивнул, не доверяя своему голосу. Тепло чужой руки ощущалось даже сквозь ткань бриджей. — Теперь спина, — Инхо обошёл Северуса и встал позади. Его пальцы легли на поясницу Кихуна, и тот инстинктивно выпрямился. Инхо медленно провёл ладонью вверх по позвоночнику — от крестца до куда дотянулся с земли, надавливая ровно настолько, чтобы Кихун почувствовал каждый позвонок, каждую точку, где он сутулился или, наоборот, слишком прогибался. — Держи спину ровно. Не деревянной, а живой. Ты должен амортизировать движения поясницей, а не всем телом, — пальцы задержались между лопаток, мягко надавили. — Плечи назад. Грудь вперёд. На его лице не было и тени той лёгкой насмешливости, с которой он обычно смотрел на Кихуна. Только сосредоточенность, строгость тренера, который знает, чего хочет добиться. Это было странно — вновь видеть Инхо таким серьёзным, собранным, полностью погружённым в процесс. — Ещё раз, — Инхо отступил на шаг, и его рука соскользнула со спины Кихуна, оставив после себя странное ощущение пустоты. — Учебная рысь. Кихун сглотнул, сжал шенкеля, и Северус снова двинулся вперёд. На этот раз получилось лучше — тело всё ещё подбрасывало, но не так сильно, и Кихун смог удержать равновесие, не цепляясь судорожно за повод. Мышцы бёдер горели от напряжения, но он чувствовал, как постепенно начинает ловить ритм движения лошади. Внутри вспыхнула маленькая искра радости — получается! Пусть неидеально, пусть каждая клетка тела протестует, но он справляется. — Вот так, умница, — мягко протянул Инхо, растягивая каждую букву, и в его голосе послышалось что-то тёплое, почти ласковое. — Переведи его в шаг — корпус чуть назад, повод на себя. Молодец, похвали коня. Кихун послушно натянул повод, откинулся назад, и Северус плавно перешёл на шаг. Кихун неловко похлопал его по шее, чувствуя под ладонью горячую, слегка влажную шерсть и мощные мышцы, перекатывающиеся под кожей. — Хороший мальчик, — пробормотал он, и конь шевельнул ушами, словно услышал. Следующие несколько кругов прошли в том же ритме: шаг, рысь, снова шаг. С каждым разом Кихуну становилось чуть легче — тело начинало запоминать движения, мышцы привыкали к нагрузке. Пот стекал по вискам, дыхание сбивалось, но вместе с усталостью приходило странное, почти эйфорическое чувство — он учится, у него получается. Инхо подбадривал его короткими командами, иногда поправлял, указывая на ошибки, и Кихун ловил себя на том, что старается изо всех сил, чтобы заслужить очередное одобрительное слово. Но вскоре улыбка исчезла с лица Инхо. Он прищурился, оценивающе глядя на посадку Кихуна, и его губы сжались в тонкую линию. Что-то в его взгляде изменилось — стало жёстче, требовательнее. — Понял, — Хван скрестил руки на груди, и голос его прозвучал строго, почти холодно. — Бросай стремена. Кихун замер, не веря своим ушам. — Что? — переспросил он, надеясь, что ослышался. — Стремена. Вынимай ноги, — повторил Инхо, и в его тоне не было ни капли снисхождения. Сердце Кихуна ухнуло вниз. Он посмотрел на стремена, в которых покоились его ноги — единственная опора, единственное, что давало хоть какое-то ощущение стабильности и контроля. Без них он чувствовал бы себя беззащитным, словно канатоходец, у которого отобрали шест. — Но я же только начал нормально ездить, — попытался возразить он, и в голосе предательски прозвучала неуверенность. — Именно поэтому, — отрезал Инхо. — Ты держишься за стремена, вместо того чтобы работать корпусом и ногами. Это костыль. Убирай. Кихун сглотнул. Интуитивно он понимал, что Инхо прав — это необходимо для достижения результата, для правильной посадки. Но больше это было похоже на наказание. Медленно, неохотно, он вытащил сначала одну ногу из стремени, потом вторую. Ноги безвольно повисли вдоль боков Северуса, и Кихун мгновенно почувствовал, как теряет равновесие. Всё тело напряглось, руки инстинктивно вцепились в повод. — Отпусти повод, не дёргай ему рот. Он тебе за это спасибо не скажет, — тут же одёрнул Инхо. — Руки мягкие. Держись ногами и корпусом. Легко сказать. Кихун попытался расслабить пальцы, но страх не отпускал. Без стремян он чувствовал себя голым, уязвимым. Каждое движение лошади отдавалось в теле с удвоенной силой, и казалось, что в любой момент он может просто свалиться набок. — Учебная рысь, — скомандовал Инхо, безжалостный, как палач. — Ты серьёзно? — в голосе Кихуна прорвалась паника. — Абсолютно. Давай. Кихун закрыл глаза на секунду, собираясь с духом, затем сжал шенкеля. Северус послушно перешёл на рысь. Без опоры на стремена Кихуна швыряло из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Он пытался прижать колени, напрячь мышцы пресса, держать спину ровно — всё, чему его учили, — но тело не слушалось. Ноги болтались, корпус заваливался то вперёд, то назад, и единственное, что удерживало его в седле, — это отчаянная хватка за гриву Северуса. — Не хватайся за гриву! — донёсся голос Инхо. — Работай корпусом! Кихун мысленно огрызнулся, но послушно разжал пальцы. И тут же почувствовал, как начинает соскальзывать вбок. Сердце бешено колотилось, в горле пересохло, ладони взмокли от пота. Это было невыносимо — каждая секунда казалась вечностью, каждый толчок — угрозой упасть. — Дыши! — крикнул Инхо. — Ты задерживаешь дыхание. Расслабься! Расслабиться. Когда тебя трясёт, как в центрифуге, когда мышцы горят огнём, а страх сжимает горло. Кихун судорожно вдохнул, выдохнул, пытаясь поймать хоть какой-то ритм. И вдруг, на мгновение, что-то щёлкнуло — тело нашло баланс, поясница амортизировала толчок, и он будто слился с движением лошади. Но длилось это ровно секунду. Затем равновесие снова ускользнуло, и Кихун вернулся к отчаянной борьбе за то, чтобы просто остаться в седле. — Шаг, — наконец-то смилостивился Инхо, — Хватит с вас на сегодня. Значит, он рассчитывал на продолжение этих пыток? Северус послушно замедлился, и Кихун буквально обмяк в седле, словно кукла с обрезанными нитями. Грудь вздымалась от тяжёлого, рваного дыхания, в горле пересохло так, что больно было сглатывать. Всё тело дрожало мелкой дрожью — от напряжения, от усталости, от пережитого стресса. В глазах предательски защипало, и Кихун поспешно моргнул, прогоняя слёзы. От ветра, убеждал он себя. От ветра, от боли в измученных мышцах, от бессилия перед собственным непослушным телом. — Слезай, — Инхо подошёл ближе и похлопал Северуса по шее. — Давай, не засыпай там. Кихун попытался спустить правую ногу через круп лошади, но тело не слушалось. Мышцы бёдер свело судорогой, и он застыл в нелепой позе, наполовину соскользнув с седла. — Эй, осторожно, — Инхо подхватил его за талию, помогая спуститься на землю. Когда ноги Кихуна коснулись земли, колени предательски подогнулись. Он бы упал, если бы Инхо не удержал его, крепко прижав к себе на мгновение. Кихун почувствовал тепло его тела, услышал тихий смешок у самого уха. — Ничего, это нормально, — успокоил Инхо, отпуская его, но оставаясь рядом на случай, если ноги снова откажут. — После первого раза без стремян все так ходят. Завтра будет ещё веселее. — Завтра? — простонал Кихун, массируя затёкшие бёдра. — Я завтра встать не смогу. — Сможешь, — беззаботно отмахнулся Инхо, беря Северуса под уздцы. — Пошли, поможешь расседлать. Путь до конюшни показался Кихуну бесконечным. Каждый шаг отдавался болью в натруженных мышцах, ноги подкашивались, а поясницу словно прострелило раскалённой иглой. Он шёл, прихрамывая и придерживаясь за стену, пока Инхо вёл Северуса, насвистывая что-то себе под нос — довольный, расслабленный, явно удовлетворённый результатами тренировки. Садист — мрачно подумал Кихун, но в глубине души понимал, что Инхо прав. Без стремян он действительно начал чувствовать, как нужно работать корпусом, как находить баланс. Пусть получалось из рук вон плохо, но какой-то прогресс был. В конюшне пахло сеном, лошадьми и чем-то ещё — тёплым, уютным, почти домашним. Северус фыркнул, заходя в свой денник, и Инхо принялся расстёгивать подпругу. — Давай, не стой столбом, — кивнул он на седло. — Снимай потник. Кихун послушно потянулся к седлу, но когда попытался снять его вместе с Инхо, поясницу свело так, что он застыл, зашипев сквозь зубы. — Всё, я сам, — Инхо легко подхватил седло одной рукой и отнёс к седельной стойке. — Иди посиди, пока я закончу. Кихун благодарно опустился на тюк сена у стены, вытянув ноги и откинув голову назад. Закрыл глаза, слушая, как Инхо возится с лошадью — наносит охлаждающий гель на связки ног, проверяет копыта, негромко разговаривает с Северусом, называя его «большим лентяем» и «обжорой». В его голосе звучала такая нежность, такая искренняя привязанность, что Кихуну стало почти завидно. С ним Инхо так не разговаривал. — Ну что, герой дня, — Инхо вышел из денника, отряхивая руки. — Поехали, подвезу тебя. На этот раз Кихун даже не стал спорить. — Спасибо, — пробормотал он, с трудом поднимаясь. — Я правда не уверен, что мои ноги ещё помнят, как ходить. — Ничего, к вечеру отойдёшь, — подмигнул Инхо. — Горячая ванна, растяжка — и как новенький. Они вернулись в домик, и Кихун, прихрамывая, поплёлся в спальню переодеваться. Стягивая бриджи, он поморщился — внутренняя сторона бёдер покраснела и горела, а на пояснице, казалось, поселилась целая колония разъярённых муравьёв. Он натянул свои джинсы, футболку, и уже собирался выйти, когда услышал голос Инхо из гостиной. Сначала просто голос — негромкий, ровный. Инхо явно говорил по телефону. Кихун замер у двери, не желая подслушивать, но и не решаясь выйти и прервать разговор. — …я же сказал, что всё в порядке, — произнёс Инхо, и в его тоне послышалась усталость, которой не было ещё минуту назад. — Не нужно… Он замолчал, видимо, слушая собеседника. Кихун прислонился к дверному косяку, чувствуя себя последним подлецом, но не в силах заставить себя пошевелиться. — Думаешь, нам нужны твои деньги, Инхо? — из трубки донёсся мужской голос, громкий, почти надрывный. — Мне нужен брат! Брат, ты понимаешь?! Тишина. Долгая, тягучая, неловкая. — Мы уже обо всём поговорили, — голос Инхо стал жёстче, холоднее. — Перестань мне названивать. — Я понимаю, что тебе пришлось нелегко, — голос на том конце надломился. — Но ты даже могилу её не навещаешь! Мама… мама думает, что ты… — Джунхо, — оборвал его Инхо, и в этом слове было столько боли, что Кихун невольно сжался. — Не надо. — Надо! — почти закричал Джунхо. — Прошло уже три года, Инхо! Три года! Ты не можешь вечно… — Могу, — отрезал Инхо. — И буду. Оставь меня в покое. — Она бы не хотела, чтобы ты… Резкий щелчок — Инхо сбросил звонок. Кихун замер, не дыша. В гостиной повисла звенящая тишина, и он услышал, как Инхо тяжело выдохнул — долго, устало, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Кихун осторожно отступил от двери, сердце бешено колотилось. Могила. Три года. Кусочки мозаики начали складываться в картину, которую Кихун не был уверен, что хочет видеть. Он подождал ещё несколько секунд, затем нарочито громко кашлянул и вышел из спальни, делая вид, что ничего не слышал. Инхо стоял у окна, спиной к нему, засунув телефон в карман. Плечи его были напряжены, руки сжаты в кулаки. Но когда он обернулся, на лице его была привычная лёгкая улыбка — чуть натянутая, не достающая до глаз, но всё же улыбка. — Готов? — спросил он, и голос звучал почти обычно. Почти. — Поехали, пока ты окончательно не закоченел. Кихун кивнул, не зная, что сказать. Вопросы роились в голове, но он не решался их задать. Не сейчас. Не когда в глазах Инхо всё ещё читалась та боль, которую он так старательно прятал за маской беззаботности. Они вышли из домика в молчании, и Кихун, прихрамывая, последовал за Инхо к машине, чувствуя, как между ними повисло что-то тяжёлое и невысказанное.