Сорвало

Макдак живёт сам по себе — что-то пикает, шипит, кто-то лениво орёт с кухни. Пахнет маслом и этим дурацким утром, которое уже заебало, не успев начаться. Хочется обратно под одеяло, к теплу. Нахера я вообще встал? Два часа сна, глаза песком. Кофе — яд, но другого нет. Руки чуть дрожат. То ли от недосыпа, то ли от того, что до сих пор не укладывается в башке. Вчера — как с чужим телом было. А внутри всё крутит, он опять рядом — дышит в шею. И, сука, не отпускает. Пульс отбивает своё, будто сам не понял, что ночь уже кончилась. Теперь — утро. Сидим у окна, у каждого свой поднос. Своя каторга. Передо мной картошка, разъехалась по упаковке. Шарф сполз на плечо, куртка — с одной руки. Даже не снял. Нет сил. Лис напротив. На вид бодрее, но хуй там — просто лицо спокойное. Рукава свитера криво закатаны, под глазами синяки. Сидит, уткнувшись в ладонь, глаза щёлочкой. В другой руке тот же дерьмовый кофе. Пьёт, морщится, делает глоток снова. И тут в голову лезет — а если он сейчас скажет: "ошибка"? Просто спокойно, между глотками. И что я? Улыбнусь, наверное. Скажу "ага". Отворачиваюсь к окну. Глоток горький, слишком горячий. — Ты живой? Он шевелится, бурчит сквозь ладонь: — Пока не уверен. — Приятно познакомиться, труп номер два. Отлепляется, лицо сонное, мягкое. Ещё не решил, включать сегодня режим "идите нахуй" или нет. Берёт с моего подноса картошку. Медленно. Задумчиво. — Паразит, — говорю. Без злости. Молчит, пьёт свой кофе, и в этом что-то раздражает. Хочу уже просто похавать, но язык сам шевелится: — Знаешь, у меня дома никто не возвращается. Он поднимает бровь, чуть живее. — В смысле? — В смысле удобно, — говорю. Смотрю куда-то мимо. — Атмосфера располагает к… свободе самовыражения. Пальцы сами находят салфетку, начинают рвать. Чтобы хоть что-то делать. Прозвучало почти не всерьёз. Да и чё такого-то, в конце концов. Не я же первый начал. Хотя… ну да, может, и я. Он не отвечает. Щурится на меня, проверяет, пошутил или нет. Потом берёт ещё одну картошку, жуёт, кажись, так и не понял. — Заманчиво, — говорит тихо. — Почти деловое предложение. …Ну конечно. Его фирменное: ни "да", ни "нет" c каменной мордой. Бросает кость — а я уже хвостом машу. — Почти? — подыгрываю. — Ну, я не слышал пункта про завтрак. — Завтрак, блядь, — тяну я. — Мы вообще-то его сейчас и едим. — Это не завтрак. Это акт выживания, — лениво, с полуулыбкой. Смеюсь, больше из выдоха, чем от шутки. А потом просто пялюсь. На губы, на шею, на ту самую кожу, к которой вчера лип. Странное утро. Хочется, чтоб не кончалось, хотя и терпеть его невозможно. Дорога до универа — через душный вагон. Я держусь за поручень одной рукой, второй упираюсь в рюкзак какой-то бабы — извиняюсь без звука. Глаза сами закрываются. — Дрыхнем на парах или геройствуем? — бурчу в ухо Лису. — У нас Марков, — отзывается. — Придётся бодрствовать: он же подумает, что мы умерли, и устроит лекцию о бренности бытия. — Ахуенно. — Ага, — отвечает, будто это комплимент судьбе. Поезд дёргает, я почти теряю равновесие, плечом задеваю его. Он только кивает на выход. Толпа прёт, лица одинаковые. Даже не лица — серые пятна. Я такой же, просто держусь на кофе и упрямстве. Снаружи мелкий дождь в лицо. Бодрит, хоть и бесит. Мозг наконец включается. Он идёт рядом. Руки в карманах, волосы прилипли к виску, дыхание паром. Выглядит, словно из клипа про грусть. — Ненавижу осень, — бурчит, глядя в небо. — А я думал, ты все сезоны ненавидишь. — Почти. Весну ещё не успел. Я усмехаюсь, натягиваю шарф выше. Асфальт блестит, кто-то обгоняет с кофе, ругается в телефон. Город шевелится, и это почему-то успокаивает. Пока вокруг всё двигается — есть шанс не провалиться обратно в голову. Коридор в унике тот же: облупленная краска, тусклый свет, автомат с кофе гудит в углу. Я бы, может, и забил, но он идёт — я следом. Как всегда: поводок, шаг в шаг. Аудитория встречает мелом и сырой доской. Я плюхаюсь на место, вытягиваю ноги под парту, кручу телефон. Дверь распахивается и вваливается Марков. Кружка, шарф, громкость на максимуме. — Ну здравствуйте, жертвы системы! Останавливается у доски, смотрит на нас. Я делаю вид, что изучаю стол. Главное — не поймать взгляд. Поймал — всё, пиздец. Будет копать, пока не сдашься. — Вы ещё здесь. Это удивительно, — говорит. Сам в шоке, Феликс Львович. Кружка у него в руке дымится, пахнет чем-то подозрительно травяным. Лисей рядом наклоняется, облокачивается на парту, ручка лениво чертит каракули. — Пиздец он бодр, — бормочет, не поднимая глаз. Я хмыкаю в ответ — тихо, чтобы не спровоцировать. Препод поворачивается к доске. Размашисто пишет мелом: «Абсурд — форма честности». — Это сказал не я. Хотя хотел бы. Камю. Наш с вами друг и мучитель. И добавляет, не оборачиваясь: — Кто согласен – молчит. Кто не согласен – тоже молчит. И пошёл дальше, бродит вдоль рядов, как заведённый. Каждая пара — дежавю. Можно ставить на повтор и уходить курить. Краем глаза вижу — у Лиса снова спирали. Он всегда их чертит, когда скучает. И от этого вдруг становится спокойнее. Щелчок. Будто кто-то включил звук. Шум, голоса — всё сразу. Марков уже что-то говорит у двери, скрипучий голос сливается с общим гулом. Проснулся. Всё опять реально: стол, рука, ручка, свет. Лисей сидит прямо, локоть на спинке стула, взгляд в никуда. Потом чуть поворачивается ко мне и накидывает мой шарф. — Шею прикрой. Рефлекторно трогаю. Пальцы сами проверяют — где. Достаю телефон, щёлкаю камеру. Опа... Фиолетовое пятно у ключицы. Настоящее, блядь. Небольшое, но ни с чем не спутаешь. На секунду даже дыхание сбивается. Не приснилось. И хреново то, что от этого в штанах сразу тяжелеет. Тело вспомнило быстрее, чем я. Смеюсь тихо, в пол-горла: — Пиздец. Художник. Он усмехается еле видно. Губы дрогнули — и всё. Взгляд скользнул, типа случайно. Но не совсем. Вокруг ор, суета. А у нас другой канал. Сижу. Пялюсь в экран. Просто чтобы не вставать. Боковым зрением вижу — он тоже достал телефон, типа листает что-то важное. С тем же лицом лица. Хихикаю про себя. Сцена из комедии: два ебаната, стояки прячем под партой, делаем вид, что читаем новости. И тут, как назло, через поток тел появляется Кира. Конечно. Её-то не хватало для полного счастья. Лёгкая, с рюкзаком, вечно насмешливая, как будто мир создан ради её пяти копеечных комментариев. Останавливается у стола, поправляет очки. — Вид у вас чудесный, — бросает тоном "сейчас будет шутка". — Как после оргии и зачёта одновременно. Не утруждаюсь поднять взгляд: — Почти угадала. Кира фыркает, идёт дальше. Шлейф дешёвого парфюма остаётся в воздухе. Вздыхаю. Ну вот, теперь день точно удался. Лента мельтешит перед глазами, провожу пальцем, снова вверх. Скука. Экран гаснет. — Ты серьёзно думал, что кто-то подумает, что это твоя работа? — говорю тихо в его сторону. — Типа, "о, след от Зорина, почерк узнаваем". Он, не отрываясь: — Я просто не хочу делиться искусством с массами. — Скромный, блядь, автор. Откладываю телефон, опираюсь локтем о стол. Залипаю на него дольше, чем надо. В груди опять тянет. Не злость. Не нежность. Просто хочется. До одури. Эта его полуулыбка. Этот спокойный тон, типа всё под контролем. А у меня — нет. И мозг крутит одну и ту же хуйню: что мы, по сути, уже были там, на грани, и если бы не грёбаная дверь, всё бы случилось. И от этого становится не по себе. Будто я по минам шагаю, а он рядом идёт — спокойно, руки в карманах. Знает, что под ногами, и всё равно не торопится. Хочется или рвануть, или рявкнуть, или просто… что-то сделать. — Я в магаз, — вылетает само. Резко. В никуда. Он поднимает глаза. Медленнее, чем обычно. — Сейчас? — Угу. — Мне лень. — Я и не звал, — бросаю. Уже поднимаюсь. Беру куртку, телефон в карман, шаг через ряды. В голове шумит. От недосыпа. От всего. Надо выйти. Просто подышать. Просто, блядь, выдохнуть. Хотя кого я обманываю. На улице хлещет ветер, пахнет сырой листвой. Аптека через дорогу. Мигает зелёной вывеской, как маяк для идиотов. Ноги сами туда несут, пока мозг ещё спорит. — Не, ну, можно же просто посмотреть витрину. — Можно. — А можно не смотреть. — Можно. — А можно, сука, зайти. Захожу. Звон колокольчика по нервам. В нос ударяет запах лекарств и пластика. За стойкой женщина лет сорока — белый халат, вид как у человека, видевшего всё. — Здравствуйте, — произносит бездушно. — Ага, — отвечаю. Смотрю мимо, в стеллажи — витамины, градусники, что угодно, только не на неё. Ну не прямо же сейчас брать… хотя, бля, если пойдёт, потом времени не будет. Лучше сразу. Раз и всё. Сердце хреначит, как будто я взломать что-то собрался. И тут доходит: я, блядь, никогда этого не делал. Ни разу. Даже с Анькой — всё как-то само. Она всегда была "вооружена". А тот единственный презик, что валяется у меня в рюкзаке, — музейный экспонат. Костя лет в тринадцать сунул: "На, пригодится, мелкий". Тогда я ещё ржал. Типа взрослый теперь. Тот пакетик даже цвет уже потерял. Супер, чувак. Восемнадцать. Поздравляю. Стоишь тут, как школьник, который шпионом прикинулся. Подхожу к стойке. — М-м… пачку презервативов. Женщина молча достаёт с полки какую-то коробку, поворачивает лицом ко мне: — Такие пойдут? Я только киваю. — Ещё что-нибудь? — И смазку. Любую. Голос срывается чуть. Блядь. Она даже взгляда не подняла, щёлкнула сканером. — Чек нужен? На автомате снова киваю. Иду обратно мимо витрин, где отражается мой вид: взъерошенный, с красными глазами. Пакет шуршит в руке, будто орёт на всю улицу: "Смотрите, он купил!" Вздыхаю. Ну и что теперь? Орден мне дадут? Медаль «За отвагу»? Поворачиваю обратно к универу. Холод пробирает, зато внутри вроде встало на место. Криво, но понятно. Сминаю пакет, прячу во внутренний карман куртки. В руке чек, который зачем-то всё ещё держу. Прячу его тоже. Будет трофеем, блядь. Возвращаюсь в аудиторию, сажусь на место. Лис уже разлёгся на столе, лбом в рукав, дышит ровно. Ручка всё ещё в пальцах, в тетради — кривая спираль, недописанная. Вот и всё. Пока я там психовал, он успел вырубиться. Чувствую, как в кармане шуршит этот сраный пакет. Тёплый, будто живой. Он шевелится, поднимает голову, морщится от света. Волосы торчат, рукав отпечатался на щеке. — Где пропадал? — сипло. — Сиги взял, — отвечаю. Сам удивляюсь, как невозмутимо это звучит. Он только кивает, снова зарывается в рукав. Пару минут просто сижу. Слышу, как где-то в коридоре хлопает дверь. Дышу. Потом тихо, само вылетает: — Пошли ко мне после пары. Отоспимся. Он не отвечает сразу. Молчит, потом едва заметно кивает. И всё. Больше ничего не надо. Пара заканчивается. Марков что-то бормочет про "экзистенцию в действии", потом машет рукой: мол, живите, раз не можете думать. Толпа вываливается в коридор — шум, шаги. Мы идём последними. Он натягивает капюшон. Я — шарф. На улице снова моросит. Где-то на полпути он вытаскивает сигарету, зажимает в зубах. Протягивает мне вторую. — Вот твои "сиги", — говорит спокойно. Без усмешки. Я улыбаюсь краем губ, подношу огонь. Дым тёплый, приторный. Молчим. Он идёт рядом, плечом чуть задевает. И всё остальное — потом.