Сорвало

Проспал до обеда. Воздух тяжёлый, серый свет с окна. В комнате тихо, но по квартире всё время кто-то ходит, переговаривается. Рядом пачка Парламента, зажигалка, банка с окурками. Кровать смята, там на подушке "Чёрный обелиск" раскрыт, корешком вверх. Взял, когда проснулся. Потом закурил. Потом — всё остальное. На полях в книге пару карандашных строк. Как обычно — зацепился за чужую фразу. Сижу на подоконнике, ступни мёрзнут на полу. Дым уходит в щель окна, часть возвращается обратно и вяжет в горле. Пытаюсь вспомнить, есть ли у меня на сегодня что-то обязательное. Ничего не всплывает. Пусто. Припев крутится в голове — не сразу, не резко: повторяется, сбивается, возвращается. Можно сидеть так дальше. До темноты. Пепел осыпается на колено, оставляет серое пятно на штанах. Не стряхиваю. Только машинально дёргаю рукав, прячу ладонь глубже. И тут дверь шарахнула так, что подоконник дрогнул. — Ёб твою… — сигарета чуть не вывалилась из пальцев. Ян, как всегда, ввалился без стука. Длинная чёлка у него заколота какой-то розовой прищепкой, явно стыренной с маминого столика. На нём футболка с дырками и облезшим лого Slipknot, и я даже не уверен, что дырки случайные. — Ну ты даёшь, — уставился с ухмылкой. — Стоишь тут, как картинка для депрессивных пабликов: сигарета, окно… только бабы на коленях не хватает. — Дверь, — шикнул я. Он захлопнул её пяткой, подошёл ближе, вытянул руку: — Дай сюда, я тоже хочу. — Ты охуел? — отдёрнул сигарету. — Какое тебе курить. Щёлкнул его по плечу. Ян скорчил рожу, но ухмылка осталась. — Чё ты её так прячешь, как последнюю. Тушу сигу в банке. Рано. Ян уже развалился как на своей территории. Тянется рукой к моему столу, почти падает боком. — Это у тебя чё? — тянет с видом эксперта. — Конспект? Пиздец, ты реально их пишешь. — Руки убери, — говорю спокойно. — А то вдруг заражусь, да? — он всё равно листнул пару страниц. Не отвечаю. Зачем. Всё равно если дашь повод, будет дальше лезть. Экран телефона загорается на подоконнике. Вибрация бьёт по стеклу. Я знаю, от кого. По ритму. "Ку" Секунда паузы. "че кого" "бар в шесть" "пошли" "не ссы, норм движ будет»" Ян щурится, вытянув шею: — О-о, кто это там тебе строчит? Пальцы сильнее сжали телефон. Внутри потянулось — знакомо, почти тепло. За каникулы мы почти не виделись: он пропадал, выныривал на час и снова исчезал. Сейчас — вот. Новое уведомление: "идешь, да?" Ни одно другое имя — не так. Улыбка появилась сразу. Ян уже рядом, навис сбоку, нагло глядя в экран. — О, ну конечно, — хмыкнул и плюхнулся обратно на кровать. Машинально переворачиваю телефон экраном вниз. Хоть и не то, чтобы есть, что скрывать. Ян бы сказал прямо, если бы что-то понял. Он всегда так делает. А пока — это просто повод поржать и забыть. И этого, по крайней мере сейчас, хватает. — Возьмешь меня с собой? — Ян перевернулся на живот, локтями уперся в матрас. — Я тоже хочу в бар. — Ага, щас, — бросаю. — Да ладно, блин. Меня всё равно пускают, если не палиться. Я вон в "Ракушку" ходил, вообще без проблем. — В "Ракушку" – это максимум пиво в пластике. Там даже охраны нет. — Ну и чё? — он хитро прищурился. — Я могу сидеть тихо. Никто и не заметит. Я кручу телефон в руках. Сообщения всё ещё на экране. "идешь, да?". — Ян, тебе делать нехуй? — поворачиваюсь к нему. — Мне с тобой хочется, — он развёл руками и заржал. — Хочу посмотреть, как ты с неформалами в одной стае выглядишь. — Хватит, — вздыхаю, скольжу взглядом по его дурацкой челке, торчащей из заколки. — Там не для тебя движ. — Ага, а для тебя значит, да? — вскакивает на колени на кровати. — Ну чё, сложно что ли? Пальцы сами потянули в чат. "Иду". Нажал отправить — экран погас. Я не проверил, куда он зовёт. И не стал. Можно было встать. — Чё лыбишься? — Ян тут же вцепился глазами. — Иди нахуй, — усмехнулся я, поднимаясь с подоконника. — Всё, я в душ. — Ну вот, спалился, — донеслось за спиной, но я уже вышел в коридор. Замок в ванной щёлкнул, и стало тише. Зеркало ловит сразу. Смахнул волосы с глаза, не разглядывая. Ближе. Подбородок, шея. Взгляд сползает ниже. Бриться? Для него? Ради того, что, может, даже не случится. Мысль — и тело уже отзывается. Низ живота свело жаром. Ладонь двигается сама, останавливается чуть выше пояса, там, где уже ясно, что дальше будет. Раньше, чем успеваю подумать. Резко отдёрнул руку, включил воду. Пар густеет, зеркало мутнеет. Всё видно и так. Никуда не деться. Холод раковины впивается в ладонь. Держу дольше, чем надо, пока не сводит пальцы. Волосы ещё влажные, кофта липнет к плечам. Тихо пройти в кухню — просто кофе налить. А там уже сидит он. Газета, чашка, тарелка с чем-то. Отец. Голова поднимается медленно. Взгляд такой, что сразу ясно — заметил всё: и поздний выход из ванной, и этот кофе, и, наверное, даже мысли. — Проснулся, — не вопрос. Констатация. Вода в чайнике уже почти кипит, трещит. Я насыпаю растворимый кофе в кружку, жду — пауза растягивается и лезет в уши. — Я уже с работы пришёл, а ты только глаза продрал, — он складывает газету, но не убирает, держит на столе. — Каникулы. Он молчит, тянет с репликой. Слишком уж тянет. — Каникулы… удобно, — будто соглашается. — Удобно, когда тебе квартиру купили, ремонт делают, всё готово. Останется только ключи взять. Но вместо того, чтобы хоть что-то там порешать, ты всё где-то шляешься. Чайник щёлкает. Я наливаю кипяток резко — кофе взбухает, пена бежит через край. Хватаю кружку, чтобы уйти, но не успеваю. — С кем это, интересно, ты всё время? Поднимаю глаза — зря. Его взгляд искоса, мимоходом, но давит так, что прибивает на месте. Сразу отворачиваюсь, кружка жжёт пальцы. Переставляю её — стук по столу выходит глухой и лишний. Понимаю: он догадывается. В груди становится тесно, сердце глухо бухает. Так, что вдохнуть тяжело. Тянусь за ложкой, мешаю кофе — он давно растворился. Мама появляется как назло, шуршит пакетом. — Ты только кофе? Хоть поешь, — привычным тоном. — Не надо, Ларис, — говорит. — Он сам решит. Мама молчит, только плечами ведёт. — Потом, — отвечаю быстро, подхватываю кружку. Ухожу, пока ещё что-то не добавил. Выхожу в коридор. Кружку держу неловко, почти проливаю. Немного плеснулось на край, пальцы стали липкие. Захлопываю за собой дверь, быстрее шагаю в комнату, ставлю на стол. Глоток выходит резким. Обжигает. Горло сводит, но держу, пока не отпустит. Догадывается. Мысль встала и не двигается. Если спросит — ответ уже готов. Не словами, а лицом. "Друг" — не ложь. Проблема в том, что это приходится говорить. Оправдываешься. Больше вариантов нет. Только держать. Всегда держать. Кофе тянет горечью, слишком крепкий, аж в нос отдаёт. Ставлю кружку, стягиваю кофту — кожа тут же пошла мурашками. Задерживаюсь и этого хватает, чтобы всё снова вернулось — кухонный стол, его взгляд, пауза. Проходит. Главное — чтобы он не продолжил. Не сейчас. Тянусь к шкафу. Первое, что вытаскиваю — рубашка, ткань холодная после полки. Застёгиваю пуговицы, ошибаюсь в ряду, приходится перебирать заново. Привычная ерунда, зато руки заняты. Открываю диалог: "Какой бар то хоть". Натягиваю джинсы, серые, широкие, поправляю ремень. Сверху на рубашку кидаю чёрную толстовку. Смотрится нормально. Чересчур. Телефон завибрировал: "Ветерок". И сразу второе: "и жопу свою возьми, чтоб без опозданий". Пишу: "Принято". Просто в бар. Почему-то другое слово всё время лезет первым, и его приходится убирать. Не свидание. Тогда и вопрос не стоит. Типа: встретились, выпили, поехали. Типа: ну ты чё, Лис, не начинай. А я и не начинаю. Я просто каждый раз уточняю для себя, как именно тут принято. Что лучше не спрашивать. Это как заучивать маршрут, чтобы потом не делать вид, что заблудился. Я смотрю в зеркало — и вдруг становится смешно. Удобный. Так и должно выглядеть "просто в бар"? Допиваю остаток. Горечь тянет за собой, но только крепче цепляюсь за это ощущение. Оглядываюсь на комнату — ничего особенного, но всё равно машинально поправляю одеяло, тетрадь сдвигаю в сторону. Телефон вибрирует, и меня отпускает ещё до того, как я читаю. Но я не открываю — пусть подождёт. Выхожу в коридор. Куртка, ботинки, ключи уже в кармане. Всё быстро, без шума. Только бы никто не вылез сейчас. — О, уходишь? — мамин голос. Появляется из кухни, полотенце на плече. — А домой-то ночью вернёшься? — Посмотрим, — натягиваю куртку, не глядя. Она кивает, но уж слишком пристально. Из кухни звук — газета перелистывается. Шорох цепляет сильнее, чем её голос. Быстрее наклоняюсь к ботинкам, завязываю шнурки. — Не жди, — бросаю коротко. Лестничная клетка пустая. Дверь за спиной закрыта. Куртку застёгиваю до конца, выхожу на улицу. Холод сразу врезается. Телефон уже в руке. Не помню, в какой момент достал. "ты чё там, долго?" "не обламывай, я уже на полпути" "Лечу". Точку ставлю, чтобы не было желания что-то дописать. Убираю телефон и иду, не замедляясь. Метро, пара станций, потом короткий переход. Всё сливается в один поток: люди, двери, шум. И уже бар. Огоньки в окнах, музыка гудит даже с улицы, запах табака тянется от входа. Я достаю сигарету, прикуриваю, и в голову лезет глупое: я даже не спросил, кто будет. Вдвоём или опять вся компания. Всё равно хочется, чтобы вдвоём. Чтобы после — может, к нему. Смех за дверью, кто-то хлопает, музыка обрывается и снова начинается. Я выдыхаю в сторону, уже тянусь написать "ты где?", но экран загорается первым. "Я уже уселся. давай бырей". Смотрю на сообщение дольше, чем надо. Всасываю в пару затяжек, выбрасываю бычок. Тепло дыма ещё держится в горле, но уже тянет внутрь. Дверь хлопает — мужик заходит, и я вместе с ним толкаю дверь, проскальзываю в гул бара. Музыка орёт, но не так, чтобы танцевать. Просто фон, тяжёлый бас под кожей. Наполовину забитый зал, смех, в углу кто-то орёт, переглушая музыку. Света мало, только тусклые жёлтые лампы над столами и красный отблеск от барной стойки. Я замираю на входе, даю глазам привыкнуть. Скидываю куртку, вешаю на крючок у входа. Руки автоматически проверяют карманы — сигареты, телефон — всё на месте. Оглядываюсь. Сначала просто лица, силуэты в дымке. Потом — синие кончики в волосах у стойки. Говорит что-то бармену, губы двигаются быстро, уверенно. И шаг уже не мой. В трёх метрах — и хватает. Подхожу ближе, стараясь не спешить. Что-то говорит про бутылку, про лёд, голос лёгкий. Останавливаюсь рядом, не встреваю. Просто занимаю пространство. Бармен первым замечает меня, взгляд короткий, дежурный, но от него Неон тоже оборачивается. Улыбается. Словно и правда ждал только меня. Всё вокруг становится тише — музыка, звон стаканов. Остаётся расстояние. — О, наконец-то. Я уж думал, ты сольёшься. Отодвигает стакан в сторону, рукой показывает на соседний высокий табурет: мол, садись. Я устраиваюсь рядом. Запах — сладкое, знакомое. — Я вообще-то вовремя. — Да-да, — он хмыкает, снова кивает бармену. — Ещё один. Такой же. Бармен наливает, ставит передо мной. Рука тянется к стакану, взгляд — к нему. Неон всё это время не отводит глаза. Свет от стойки лег резким пятном — одна половина лица в тени, другая горит красным. Губы чуть приподняты в своей этой полуулыбке. Я слишком отчётливо чувствую своё тело, когда он так близко. Присутствие. Когда его дыхание ловится раньше, чем звук. Делаю глоток, но проглотить выходит труднее, чем должно. Ставлю стакан, скольжу взглядом мимо бармена, снова на него. Наклоняюсь чуть ближе, стараясь перекрыть шум вокруг: — Ты не хочешь… за стол пересесть? Тянет. Потом кивает, подхватывает свой бокал. Встаём почти одновременно и идём сквозь толпу. Я чувствую, как его плечо задевает рукав, ищу глазами угол, где меньше света, меньше движения. В баре тесно, шум гулом по ушам, а мне нужно, чтобы он сидел напротив. И не смотрел больше ни на кого. Мы уселись у стены в углу — маленький стол, облупленный край, высокие стулья. Он плюхнулся напротив, закинул руку на спинку. Бокал крутит в пальцах, браслеты звякают, выхватывают свет от лампы над нами. — Ну, рассказывай, — сказал, наклоняясь вперёд. — Чего у тебя там, каникулы, свобода, всё такое. Я пожал плечами, отхлебнул, чтоб выиграть секунду. — Как и у всех. — Не, не как у всех. У тебя всегда всё "как у всех", а на деле хрен что поймёшь. Смотрю на него — и слова в горле вязнут. Хотелось бы отшутиться, но выходит только: — Нечего там понимать. — Ага, — Неон откинулся, скрестил руки. — Ты ж у нас весь прозрачный. Я скосил глаза на бокал, прокрутил его. — Чё мы вообще в эту дыру попёрлись? Бар-то так себе. — Дыра-не-дыра. Главное, что под рукой. Да и… Позвать кого-то надо было. — Ещё кто-то будет? — Может, — экран телефона мигнул на столе и он ткнул пальцем в него. — Но не факт. — Понятно, — бросаю сухо. Секунду молчу, потом всё равно срывается: — Так кто? Он только скривил улыбку, ничего не ответил. Ну да. Чего я ждал. Соседний столик грохнул так, что заглушил всё. Мужики ржут, пиво плещется через край, официант косится, но делает вид, что не слышит. Я отворачиваюсь от их гвалта обратно к нему. — Ты где всё это время пропадал? — спрашиваю тихо, вроде между делом. — Да нигде. То там, то сям. Люди, движ. Пауза. Он ткнул пальцем в экран. — Пару раз ещё на батрачку залетал. А то всё на переводах сидеть – такое. Даже не глядя на меня, и уже с усмешкой: — А ты чё, скучал? — Да. Выходит как-то само, коротко, без паузы. И только потом доходит — звучит чересчур. Слишком по-детски. Перевожу взгляд на него: ну всё, щас уцепится. Но он молчит. Щёлкнул пальцами по стакану, поправил капюшон на худи, будто отвлёкся. Реально задумался или опять строишь паузу ради эффекта? — Ну и интонация у тебя, Лис. Так мило. Не даёт вставить слово, сразу официанту машет: — Нам по белому русскому. Мило. Допиваю, чтобы не отвечать. Он знает, как это звучит. Тоже прикладывается, потом косится куда-то в сторону: — Смотри, тип у стойки бедному бармену лекцию читает. Знаток Жигуля, блядь. Я перевожу взгляд — мужик в клетчатой машет руками, что-то доказывает, бармен кивает скучающе. — Может, он просто ценитель… — Ценитель в "Ветерке"? Тут если пиво не тухлое, уже премиум. Я всё-таки улыбаюсь. Не потому что смешно. Он тыкает пальцем в мой бокал: — Ну, давай, твой ход. Только не начинай опять "как у всех". — Да хуйня всё. Сплю, читаю… Ты будто сам не знаешь. — Пенсионер. Ща ещё скажи, что с котами во дворе здороваешься. — С котами – нет, — отставляю бокал, кручу его пальцами. — На прошлой неделе в квартиру заезжал. Смотрел, чё там с ремонтом. — Ну? — Ну, как обычно. Двигается медленно. Батя только… Короче, ебёт: мол, не шляйся, иди смотри сам, раз тебе её делают. Он чуть наклонился, прищурился: — Ага. То есть опять он. Я дернул плечом, отпил. На большее не тянет. — Чё "опять он"? Официант ставит перед нами два новых стакана, молча уходит. Белый русский мутнеет в бокале, лёд звякает. Я кошусь на коктейль: — Вот так значит, да? — А ты пей, не выпендривайся, — отмахивается. Потом снова — прямо в упор: — Так чё там у тебя с ним? Слово "с ним" виснет в воздухе. — Ничего, — отвечаю слишком быстро. На секунду тянет вывалить — и так же быстро отпускает. Зачем? В баре, под чужие голоса и этот долбаный свет. Сжимаю стакан. Холод по пальцам, жжёт. Он смотрит, будто ждёт продолжения. Но продолжение — не про квартиру. И не про отца. А про то, кто передо мной. Он делает глоток — и на губах остаётся мокрый блеск. Браслет ударяется об стекло. — Ты чего, напился уже? — замечает, что я уставился. — Щас, — отрезаю, хотя сам рад, что тема съехала. — Это ты тут вечно с рылом довольным сидишь, будто на халяву бухло льёшь. Он чуть подаётся вперёд, бокалом по столу качнул: — Ну да, довольный, меня ж глазами уже раздели. Перехватывает не от слов. От того, что он это сказал вслух. Раньше было между строк. Теперь — вот так. Я откидываюсь чуть назад, усмехаюсь: — Ну, ты сам на это работаешь. Он фыркает: — Господи, у тебя талант всё испортить. — Зато честно. Официант мимо проходит с подносом, стекло звенит, рядом кто-то громко спорит про музыку. Весь этот шум мешает, но и прячет. В нём проще бросаться фразами. И тут замечаю, что Неон двигает губами — подпевает. Тихо, не в такт, скорее себе. — Знаешь? — киваю на колонку. — Ага, — отвечает, не переставая барабанить пальцами по столу. — Старая. Больше ничего не поясняет. Знаю этот момент наизусть. Не песню — его. Замечает пустой стакан и снова машет официанту. Всё сплетается: мужики за соседним столом гогочут так, что пол дрожит, один орёт "давайте к нам, пацаны". Неон отвечает за двоих — и они сами хохочут и отваливают. Потом бар ещё громче: кто-то лезет в караоке, завывает, весь зал дружно подхватывает припев "Три полоски". Коктейли сменяются рюмками, свет мигает, то красный, то белый. Неон смеётся, запрокинув голову. Я смотрю на его шею. Потом снова — общий гул. Уже не разбираю, в какой момент мы из "просто сидим" перешли в то, что орём слова припева вместе со всеми и ржём над чем-то, что забудется сразу же. И только когда бар подсел, музыка сбавила, а воздух стал вязким от дыма и пролитого алкоголя, Неон ткнул меня локтем: — Всё, хорош, погнали отсюда. У выхода цепляем куртки. В зале всё ещё шумит — кто-то лезет на стол, орёт, а дверь хлопает за спиной, и шум отрезает. На улице тише. Дыхание паром, асфальт блестит, где-то лужи подмёрзли. После духоты бара холод бьёт как пощёчина. Я натягиваю капюшон, руки всё ещё потряхивает — не то от ветра, не то от выпитого. — Чё, поехали? — он щурится в дыме, прикуривая. Слова сами слетают: — А где твои "может да, может нет"? Должны же были кто-то подтянуться. Он вскидывает на меня глаза — и вдруг ржёт, коротко, искренне. — Ну ты, Лис, вообще стерва. — Серьёзно спрашиваю. — А я серьёзно отвечаю, — выпускает дым вбок. — Да хоть кто бы пришёл, мне насрать. Ты же тут. Всё. Вот из-за этого я и рядом. Пьяно усмехаюсь, не комментирую. Просто протягиваю руку и забираю у него сигарету. Затягиваюсь. Стою близко, дым между нами. Смотрю — он не отстраняется. — К тебе? — выдыхаю. — А куда ж ещё, — Неон вытягивает у меня сигу обратно, остаётся рядом, уже телефон вытаскивает. Экран вспыхивает в темноте. Вижу знакомый аватар в строке уведомления. Лина. Где-то хлопает дверь. Смеются. Экран светит в ладонь. Могла сама написать. Мог он ей. Всё логично. — Это сейчас что было? — киваю на экран. Он даже не поднимает глаз, свайпает, не читая: — Да там фигня. Я чё, буду каждое сообщение перед тобой зачитывать? Голос лёгкий, но чуть с нажимом, чтоб дальше не лез. Сразу переключает в приложении такси, экран с картой мигает, машина ищется. Секунда. Срывается, даже не думаю: — Ты с ней общаешься? Неон поднимает глаза, в них уже готовая усмешка. — О, пошел барагоз. Ты чё начинаешь тут? —Ну так? — Да ничего, блядь, — он дёргает плечом, палец всё ещё на экране. — Написала и написала. — Вы никогда не общались. С хуя бы вообще? Он чуть ближе наклоняется: — Лис, ты сейчас реально как кавказский муж. Расслабься. Расслабься. — И зачем это? Он усмехается, не глядя. И это бесит сильнее всего. Во рту сухо. Выдыхаю медленно — если открыть рот, полетит хуйня. Отворачиваюсь на дорогу, огни двоятся. Из всех — именно она. Смешно даже. Отстраняюсь на шаг, спиной к стене. Ладонь в карман, пальцы дёргают пачку сигарет, но доставать не хочется. Что там советуют? Дыши. Считай. Не работает. — Да ты, походу, уже накатил нормально, — он подходит ближе, локтем меня цепляет. Смеётся, громко, аж на всю улицу. — Давай, не дуйся, не идёт тебе эта роль. Сигнал машины резко бьёт по ушам — такси уже подъехало. Он рядом, немного подталкивает меня. Рука в кармане сжимается сама. В башке одно и то же крутится: Лина. Ебаная Лина. Хочется спросить ещё раз, доебаться, но нет. Ничего. Еду с ним. Всё равно еду. Рядом его дыхание, его рука. Знаю — потом я поцелую, дотронусь, возьму, что получится. И этим всё кончится и начнётся.