Сорвало

— Не двигайся, пожалуйста. Лисей поднял глаза на секунду, потом снова уставился в окно. Шорох бумаги шёл по аудитории почти без остановки. Кто-то работал углём — сухо, быстро, с нажимом, у кого-то мягко скрипел карандаш. Пахло маслом, пылью и растворителем так густо, что к этому запаху пришлось привыкать первые минут десять. Аудитория была огромная. Старое помещение с высокими потолками и окнами почти во всю стену. Свет стоял в пыли косыми полосами, тёплыми уже по-летнему, и всё внутри — мольберты, банки с кистями, чужие куртки на подоконниках — выглядело выцветшим от него. Лисей сидел на высоком табурете у стены, боком к мольбертам. Одна рука лежала на спинке стула, вторая — на собственном колене. Иногда кто-то поднимал глаза прямо на него — быстро, оценивающе — и снова уходил в лист. От этого становилось странно не лицу, а телу: хотелось поправить руку, выпрямиться, сменить позу, хотя именно этого делать было нельзя. Сначала казалось, что он спокойно высидит хоть два часа. Потом тело начало медленно мстить за неподвижность: под лопаткой тянуло, стопа онемела, а шея будто становилась тяжелее с каждой минутой. Майское солнце грело слишком сильно, и теперь даже быстрые штрихи по бумаге цепляли слух. В какой-то момент Лисей всё же сдвинул плечо — осторожно, почти с наслаждением от самого факта движения. — Да нормально, двигайся иногда, а то ты сейчас сдохнешь, — бросила девушка с коротким каре, даже не отрываясь от листа. — Это ты сейчас за нас или за него переживаешь? — отозвался кто-то справа. — За себя. Мне ещё руки рисовать. По аудитории прошёл ленивый смешок. Гоша стоял ближе всех к окну, в старой огромной рубашке с закатанными рукавами, и смотрел на Лисея поверх карандаша, зажатого между пальцами. — Я тебе говорил, что это не просто "посидеть", — сказал он. — Добро пожаловать в индустрию, малыш. Лисей моргнул чуть медленнее обычного. За окнами тянулась набережная. Вода двигалась тяжело и медленно, отражая солнце прямо в потолок аудитории. Иногда мимо окон пролетали чайки. Кто-то подошёл ближе переставить мольберт, ножки коротко заскрипели по полу. — У него профиль ебанутый вообще, — задумчиво сказала девчонка у колонны. — Я уже третий раз нос переделываю. Лисей скосил на неё взгляд и чуть приподнял бровь. — В хорошем смысле, — она сразу махнула рукой с карандашом. — Выразительный просто. Там линия странная. Я её ловлю, и она опять куда-то уходит. — Это потому что ты опять рисуешь красивого мальчика, а не человека, — бросил кто-то справа, не поднимая головы от листа. — Это мой метод, отстань. Гоша тихо заржал себе под нос, продолжая штриховать. — Вообще жалко, что ты только на один сеанс пришёл, — сказал он через пару секунд. — У нас через месяц пленэр начинается, приходи на обнажёнку. Лисей повернул к нему голову на пару градусов. — Куда? — На обнажёнку. — Я услышал. Я не понял, с хуя ли сразу туда. По аудитории снова прошлись смешки. — Господи, заткнитесь уже, — сказала девушка с каре, не поднимая головы от рисунка. — Он сейчас уйдёт нахрен, и будем опять друг друга рисовать. Дверь аудитории открылась. Преподавательница зашла внутрь быстрым, чуть шаркающим шагом, на ходу стягивая очки обратно на переносицу. Уже пожилая, в длинной тёмной юбке, испачканной краской у подола. Останавливалась то тут, то там, что-то поправляла прямо поверх чужих листов, иногда коротко стучала пальцем по бумаге. — Ну, показывайте, что вы тут натворили. У окна она остановилась возле Гоши, посмотрела на рисунок сверху вниз и вздохнула: — Господи. Опять твой подпольный экспрессионизм. — Это графическое решение... — Это ты так называешь отсутствие дисциплины, Георгий. Она посмотрела в сторону Лисея и махнула рукой: — Всё, дайте вы человеку уже отдохнуть десять минут. Сама первой вышла обратно в коридор, уже на ходу доставая телефон из кармана юбки. По аудитории сразу пошло движение. Кто-то потянулся прямо у мольберта, несколько человек почти одновременно полезли за сигаретами. Лисей поднялся с табурета и только тогда почувствовал, насколько затекла нога. Колено дёрнуло тупой болью, плечо неприятно потянуло, пришлось пару секунд постоять на месте, прежде чем тело снова стало нормально слушаться. Даже сейчас, когда он уже встал, несколько человек всё ещё смотрели на него поверх листов. — Ну что, искусство требует жертв? — бросил Гоша, проходя мимо него. — Пока только позвоночник. — Не, реально, спасибо, что отозвался, — добавил Гоша уже спокойнее. — А то у нас модель вечером просто перестала отвечать. Лисей хмыкнул. — Ну, косарь есть косарь. — Академия у нас щедрая, — фыркнул Гоша. — Ещё чуть-чуть и начнут платить едой. Он вытащил стик из смятой пачки, вставил в айкос. Тот коротко завибрировал у него в ладони. — Я вообще думал, ты сольёшься через полчаса. — Я тоже так думал, — Лисей упёрся ладонью в поясницу и медленно повёл корпусом в сторону. — Ну, ты хотя бы не ноешь как прошлый чел. — Дай ещё час. Лисей остановился рядом с мольбертом Гоши и только теперь нормально посмотрел на рисунок. Сначала лицо вообще не считывалось. Тёмные пятна, жёсткие линии, слишком глубокие тени под глазами. Шея уходила в резкий штрих, плечи выглядели почти ломанными. Потом взгляд вдруг собрал всё вместе, и узнал себя. Не буквально, но что-то в этом было. Гоша сразу это заметил. Он качнулся назад на стуле, задевая коленом мольберт. — Только не начинай вот это ваше "я не так выгляжу", окей, да. Лисей ещё пару секунд смотрел в лист. — Ты меня каким-то маньяком нарисовал. — У тебя лицо такое. Я тут ни при чём. Гоша перекатил айкос из одной стороны рта в другую и усмехнулся. — Вообще ты охуенно в рисунок ложишься. — Звучит как домогательство. — Это профессиональное. Не путай. Лисей ещё немного постоял у мольберта, потом медленно пошёл дальше вдоль ряда, разглядывая чужие работы уже без той неловкости, которая была в начале. Это оказалось странно затягивающим. У кого-то рисунок разваливался на штрихах — лицо собиралось только если смотреть издалека. Где-то его наоборот вылизали слишком аккуратно: ровная шея, чистый профиль, почти киношная красивость, от которой становилось не по себе. На одном рисунке он выглядел старше лет на десять. На другом — злым. Лисей остановился у одного из листов. — Бля, у меня реально такой нос? Парень за мольбертом даже не смутился. — Это ракурс. От окна донёсся голос Гоши: — Не слушай их вообще. Половина тут рисует концепт человека, а не человека. Все пытаются в сходство, — он уже сидел на подоконнике и говорил сразу в комнату ко всем. — А сходство вообще переоценённая хуйня. Фотка тоже похожа. И что дальше. — Началось, — протянул кто-то у стены. — Нет, серьёзно. Если ты просто срисовал лицо – ты ничего не сделал. Лисей почти не слушал. У мольберта возле колонны он задержался уже сам. Девчонка с каре сидела на корточках у сумки и жевала шоколадку из упаковки, даже не сразу заметила, что он остановился рядом. На листе было его лицо — но не то, которое он видел в зеркале. Линия рта жёстче, взгляд странный: веки опущены чуть сильнее обычного, лицо выглядело спокойным почти до неприятного. Лисей смотрел молча. Не на сходство. Не на нос или линию подбородка. На что-то другое — он не мог поймать на чём именно взгляд застревает, но отойти тоже не получалось. Она подняла голову, проследила взглядом обратно к листу. — У тебя взгляд всё время из-под ресниц идёт, — она кивнула на рисунок. — Из-за этого кажется, будто ты либо устал, либо тебя всё уже заранее раздражает. — Не думал о таком, — пробормотал Лисей себе под нос. Он ещё раз посмотрел на рисунок, потом медленно выпрямился и пошёл дальше вдоль мольбертов. Не пытался понять, где похож, а где нет. Просто ловил, что именно каждый из них вообще видел. Достал телефон, поднял его чуть выше головы и сфотографировал аудиторию: свет из огромных окон, ряды мольбертов, чужие листы, банки с кистями на полу, Гошу у окна посреди собственного монолога. Пару секунд смотрел на снимок. Потом усмехнулся и отправил Валентину: моя секта рисует меня уже второй час Гоша спрыгнул с подоконника и выкинул стик в банку из-под энергетика. — Мы после пары на крышу мастерской идём, — сказал он. — Там сегодня тепло наконец-то. Посидим чуть-чуть. Давай с нами, хочешь? Лисей машинально уже хотел сказать, что ему домой. И только потом понял, что не особо хочет. — А крыша нормальная хоть? — Ну, пока никто не убился. Лисей качнул головой и снова опёрся плечом о подоконник. Он посмотрел на телефон. Валентин уже отреагировал на фото: это выглядит как очень богемная прелюдия к групповухе) Лисей провёл большим пальцем по экрану, пряча улыбку. — Пиздец. — Что там? — крикнул Гоша от окна. — Ничего. Пошли на вашу крышу. Тело всё ещё ныло после табурета, но как-то уже фоном. В аудитории снова шумели, двигали мольберты, хлопали папками, и весь этот хаос почему-то ощущался правильным.