Сорвало

След за три дня стал разноцветным и ещё более стрёмным. По краям желтеет, середина всё ещё тёмная. Проверяю его во фронталке телефона, пока вокруг непривычно тихо: из залов не гремит, в коридоре никто не орёт, даже вентиляция сегодня будто решила не заёбывать. — Ты вообще слушаешь? — Ага. Не слушаю. Данила стоит в дверях админки с мотком кабеля через плечо и уже минуты две втирает мне что-то. Игоревич будто специально ставит смены так, чтобы мы с ним пересекались. Данилке домой пора, но он всё ещё ходит по студии, лечит, командует и изображает главного инженера этой помойки. Обычно меня это хотя бы развлекает. — Поменяй кабель, — повторяет он. — Уже менял. Он смотрит на меня и морщится. — Выглядишь, кстати, дерьмово, — уже разворачивается, но цепляется взглядом за шею. — Это у тебя там чё, засос от девки твоей что ли? — Комар укусил. — Фу, — говорит он без особого интереса и уходит. Я натягиваю капюшон и жду, пока его шаги стихнут в коридоре. Потом снова открываю фронталку. Лис псих, это я знал. Его и раньше иногда клинило, но тут даже я охуел. След начинается на шее и уходит под ворот. Не такой уж огромный, вообще-то. Трогаю осторожно, двумя пальцами. Болит не сильно, просто горячее вокруг. Бешеный, блядь. Третий день одно и то же. Смотрю, трогаю. Вспоминаю, как он вцепился, и что было бы, если бы не свалил сразу после. Ничего нового там уже нет. Всё равно смотрю. У него я по итогу провалялся часа четыре. Приход окончательно сдулся, сушняк, после лавки всё ломит. Проснулся, и сначала даже не понял где я. Полежал, послушал квартиру. Потом встал, попил воды, погладил кота. Реально оставил меня одного у себя дома. Ноут, вся его хуйня — всё на месте. Не стрёмно ему, значит. Даже льстит. Я ещё какое-то время пошароёбился, будто он мог просто выйти в магазин и сейчас вернуться. Не вернулся. У себя потом подрочил почти сразу. Не на его диване хотя бы. Хотя хотелось. Вообще... надо было в тот день дальше сидеть дома и залипать в телефон. Или поехать в клуб, догнаться, как и полагается. Но нет. Спасибо за стафф, Димон. Отменный из тебя, блядь, Амур. "Люблю тебя". Да уж. Дожил. И момент-то подобрал какой: на отходах, полудохлый, у него на диване. Не хватало только сопливой песни из какого-нибудь Лисова аниме. Хотя он бы сказал, что такого не смотрит. На панели мигает уведомление — уже второе, пока я пялюсь во фронталку. Через пятнадцать минут бронь в первом зале. Открываю таблицу, нахожу имя. Всё есть. Здесь удобно. Люди приходят, шумят, потом платят и уходят. Ключи, бронь, деньги. Иногда ещё попросить не ставить стакан на комбик. Мне нравится. Иногда даже думаю научиться на чём-нибудь играть. Или сразу начать читать рэп. В дальнем зале кто-то начинает разминаться — сперва один глухой удар, потом ещё два, уже ровнее. Отбиваю ногой следом. Ну вот. Уже почти музыкант. Лис, кстати, так и не написал. Но наверняка сидит вот прям щас и набирает: "Извини, я немного ёбнулся и укусил тебя". От одной мысли хочется заржать. Ещё немного давлюсь смехом, потом оно само кончается. Сижу, глядя в таблицу. Он всё равно остаётся в голове — не сообщение, не укус даже, а весь целиком. Тяжёлый сверху, горячий, рука на мне. Ебанутый всё-таки. И охуенный. Член встаёт сразу. Дебильная дофаминовая подачка. В коридоре хлопает дверь. Я быстро придвигаюсь к столу и смотрю в экран, будто там срочная работа государственного масштаба. Джинсы натянулись неудобно, поправить можно, но тогда точно кто-нибудь войдёт. Туалет в конце коридора. Деревянная дверь, щель снизу сантиметров двадцать и замок, который открывается, если на него просто грустно посмотреть. Нет, спасибо. Сижу. Лишь бы сейчас никакой долбоёб не пришёл спрашивать переходник. Открываю музыку в админском аккаунте и жму перемешивание. Из колонок сразу заводится какая-то женская драма — с придыханиями, страданиями и всем необходимым набором. Серебро, охуенно. Фыркаю, но переключать не хочется. Наоборот, ставлю остальные песни подряд, чтобы уж нормально добить атмосферу. Делаю погромче и опускаюсь лбом на стол. В штанах всё ещё тесно. Остаётся сидеть и ждать. Песня заканчивается, начинается следующая — почти такая же. Опять кому-то не принадлежит, кого-то не ждёт и вообще держится молодцом. — Отпустиии меня-я-я, не твоя, не твоя я-я-я, — надрываются колонки. Я гыкаю прямо в стол. — Душевная хуйня. Голос раздаётся совсем рядом. Поднимаю голову. У двери стоит невысокий парень с гитарным чехлом за спиной. Прямо невысокий — мне даже шею задирать не надо, что уже приятно. Глаза тёмные, смотрит зло, хотя вроде ничего ему не сделал. На голове мелкая кучерявая каша, на нём чёрное, ещё чёрное и что-то железное на ремне. Рокер, короче. Старался. — Это да, — говорю и выпрямляюсь. Кучерявый ухмыляется. Я делаю музыку чутка потише. — Записывались? — Ага. В дверях появляется второй, тоже с чехлом, на ходу застёгивает ширинку. — Поссал? — спрашивает кучерявый. — Потише можно, Глебас? — А чё так долго? Второй цыкает, встаёт рядом. Короткие русые волосы, круглая молодая морда — славик обыкновенный. Открываю таблицу ещё раз. — Первый зал, два часа. — Да мы в курсе, — говорит первый. — Ты новый админ, что ли? — Относительно. — Раньше другой сидел. — Он и сейчас иногда сидит. Сегодня вам не повезло. Славик тем временем слегка качает ногой в такт. Беззвучно шевелит губами на припеве и, заметив мой взгляд, перестаёт. Кучерявый уже поворачивается к коридору, потом задерживается. — Кстати, у вас тут нормальных барабанщиков не водится? — Там можешь посмотреть, чёт обычно вешают, — киваю на доску объявлений у входа. — Кто кого ищет. Он смотрит в ту сторону. — Понял. Они уходят к первому залу. Через минуту там хлопает дверь, потом что-то коротко гудит и обрывается. Проверяют звук. Я возвращаю музыку и ненадолго снова опускаю лоб на стол. Долго полежать не дают: из второго зала приходят за переходником, в коридоре кто-то протаскивает стойки, цепляя ножками стену. Тишина заканчивается сразу вся. Минут через десять в админку заглядывает девчонка с барабанными палочками в руке. — Слушай, можешь тарелки собрать? — Ага. Иду за ней в драм-рум. Внутри пахнет пылью, железом и старой резиной. Установка уже стоит, тарелки свалены у стены вперемешку с какими-то деталями, назначение половины из которых я предпочитаю не уточнять. Девчонка кивает на них и отходит к сумке. Игоревич показывал как-то. Я даже собирал их потом сам, раза два. Может, один. Но это вообще не тот момент, когда стоит делиться опытом. Тренога раскрывается без проблем. Сверху фетр, тарелка, ещё фетр, барашек. Тут всё понятно. Другое дело, что выходит подозрительно низко. Я отступаю на полшага. Тарелка почти на уровне тома. — Ты выше обычно ставишь? — Ну да, повыше. Вот и я об этом. Ослабляю зажим и поднимаю стойку. Девчонка мельком смотрит, потом снова копается в сумке. Никакого позора. Работаем дальше. Со второй уже проще. Правда, она почему-то клонится в сторону, хотя я ещё ничего не трогал. Поворачиваю ножки, двигаю ближе к установке, затягиваю. Теперь стоит ровно. — Нормально? Она садится за барабаны, примеряется, чуть подтягивает одну тарелку к себе. — Вроде да. Спасибо. Благодарит так, будто я подал ей салфетку. Между тем тут только что был оказан квалифицированный технический сервис. Я выхожу раньше, чем выяснится, что что-нибудь всё-таки собрано вверх ногами. За спиной коротко звякает тарелка, потом ещё раз, сильнее. Не падает. Возвращаюсь в админку и несколько секунд слушаю коридор. Никто не зовёт, не матерится и не собирается умирать без переходника. Забираю сигареты. Если кому-нибудь что-нибудь понадобится — подождут. Дверь на выход тяжёлая, сама захлопывается с глухим ударом. Отхожу к стене, прикуриваю и только со второй затяжки понимаю, как там внутри было душно. Из подвального окна пробивается гул. Всё сразу: барабаны, чей-то бас, женский голос. С улицы уже не музыка, а просто стены дрожат. Стоять тяжело. Ноги держат, стена за спиной есть, а всё равно на каждую мелочь уходит чуть больше сил, чем должно: курить, дышать, потом ещё открывать дверь и возвращаться туда. Не, всё. В следующий раз лучше буду спокойно тупеть с косяком. Химия всё-таки не моё. Я прикрываю глаза и прижимаюсь затылком к стене. Через кирпич в него мелко отдаёт гул. Сердце вдруг начинает частить сильнее. Ебаная, блядь, тахикардия. Замираю, жду, не попрёт ли дальше, и сразу начинаю чувствовать его слишком хорошо — в груди, в горле, даже в зубах будто отдаёт. Вроде нет. Сига заканчивается слишком быстро. Дверь вдруг толкают изнутри. Я отлепляюсь от стены, чтобы не получить ею по плечу. Наружу выходит парень из второго зала, уже на ходу достаёт сигареты. — Не закрывай, я щас обратно. Придерживаю дверь и захожу внутрь. Сразу снова душно. Музыка из админки всё ещё играет, поверх неё из коридора лезут барабаны и гитары, каждый зал в свою сторону. Дальше время понемногу размазывается, людей становится меньше. Ключи возвращаются на крючки, из освободившихся залов тянет застоявшимся воздухом. Девчонка из драм-рума уходит одной из первых, тарелки сдаёт целыми. Кучерявый со своим славиком-оруженосцем выбираются следом, уже в куртках и с чехлами через плечо. — Давай, чувак, — бросает кучерявый. Славик поднимает руку вместо прощания. — Ага. Они уходят, продолжая спорить уже за дверью.  К двум остаётся одна бронь. Где-то в конце коридора продолжают глухо долбить один и тот же кусок, с большими паузами между попытками. Игоревич написал закрыть после них. Очень щедро. На ютубе попадается старый видос с Папичем. Он минут пять орёт на кого-то в игре, потом ещё столько же объясняет одно и то же другими словами. Следить необязательно — идеально. На следующем видосе понимаю, что у меня опять стоит. Круто. Поправляю джинсы и продолжаю смотреть. Через несколько минут Папич уже орёт на что-то другое, а там ничего не изменилось. Съезжаю пониже, вытягиваю ноги, потом сажусь обратно. Только давит теперь сильнее. Можно, конечно… Хотя уже утром дрочил. Хуже вряд ли станет. Досматриваю видос, хотя уже не слышу ни слова. Поднимаю голову на камеру под потолком. Не работает. Я сам видел, куда от неё провод обрывается. Ещё минуту сижу на месте. Потом ставлю Папича на паузу, из нижнего ящика выдёргиваю с пачки несколько салфеток. Сую их в задний карман и встаю. Перед складом замедляюсь, слушаю. В дальнем зале по кругу начинают тот же кусок. Значит, пока не выйдут. Открываю дверь, протискиваюсь внутрь и прикрываю за собой. Дёргаю ручку на себя — держится. Здесь тесно даже стоять: вдоль стены висят чехлы, под ногами коробки с проводами, в углу сложены стойки. Сажусь на низкий кофр, колени почти упираются в дверь. Расстёгиваю джинсы. Стоит нормально, только кайфа с этого примерно нихуя. Но раз уж припёрся, надо хотя бы кончить. Начинаю сухой рукой и сразу понимаю, что так только кожу драть. Сплёвываю в ладонь, размазываю кое-как. Лучше ненамного, зато теперь можно двигать быстрее, не следя каждый раз, чтобы кожу не тянуло. Лис находится легко. Материала дохуя, некоторые куски затёрты уже до дыр. Сначала последний, потом всё мешается со старым. Одна ночь накладывается на другую, и уже непонятно, где какая. Меняю руку, сжимаю сильнее. На пару секунд становится лучше, потом опять то же самое. Дрочу почти зло, а дальше — никак. На головке уже мокро, в ладони скользит нормально. Казалось бы, чё тебе ещё надо. — Да давай уже, блядь. Сидеть становится невозможно. Встаю, едва не задеваю коленом коробку, разворачиваюсь к стене и упираюсь в неё лбом. Так лучше. Хочу его сейчас сзади. Чтобы навалился, вжал меня в эту ебаную стену и трахал, пока я наконец не кончу. Давай. Двигаю быстрее, лбом сильнее давлю в стену. Представляю, как он злится, что я торможу, и сам вдалбливает нужный ритм. — Ещё. Сильнее сжимаю. За стеной снова вступает бас, на полке дребезжит железо, но останавливаться сейчас — снова всё сначала. Когда наконец начинает накрывать, лезу свободной рукой в задний карман. Салфетки застревают под ремнём. Дёргаю сильнее, едва не роняю их на пол и успеваю подставить в последний момент. Несколько коротких, неприятно резких толчков. На салфетке остаётся совсем немного. Приятно становится секунды на две. Потом опять никак. Стою, всё ещё упираясь лбом в стену, пока дыхание выравнивается. Душно, рука липкая, джинсы давят под коленями. В админке Папич всё ещё стоит на паузе, Лисей распотрошён на десять знакомых кусков. Не двигаюсь и слушаю коридор. Из последнего зала всё ещё тянется гитара. Потом кто-то там что-то говорит, глухо, через две двери. Отлипаю от стены и кое-как вытираюсь. Салфетки уже влажные, одна прилипает к пальцам. Сворачиваю всё в комок и зажимаю в ладони. Застёгиваюсь, поправляю футболку и открываю дверь на щель. Пусто, слава богу, блядь. До туалета метров десять, но пройти их надо так, будто я просто внезапно решил помыть руки в три часа ночи. Иду быстро, не бегу. Внутри воняет сыростью и дешёвым освежителем. Бросаю салфетки в унитаз, спускаю воду и только потом нормально выдыхаю. У раковины долго тру ладони мылом. Оно не пенится почти вообще, размокшее по краям. Вытираю руки об джинсы и возвращаюсь. В коридоре всё по-прежнему: из последнего зала долбит гитара, под дверью полоска света. Папич застыл на паузе с открытым ртом. Сажусь за стойку, включаю обратно и первые минуты даже смотрю. Потом просто лежу щекой на руке. Эти долбоёбы заканчивают только где-то к половине четвёртого. Сначала музыка обрывается, потом за дверью долго чем-то звякают, переговариваются и никак не могут окончательно выйти. Ещё и по ночному тарифу сидят. Переплатили, чтобы в три часа утра половину брони обсуждать, кто где опять проебался. Хотя мне-то что. За ночные хотя бы доплачивают. Спасибо и на этом. Наконец по коридору тянутся шаги. Их трое — мокрые, красные и довольные собой. Один кладёт ключ на стойку. — Мы всё. — Поздравляю. Он не реагирует, уже застёгивает чехол, остальные проходят к выходу. Жду, пока хлопнет входная дверь, и только тогда встаю. В зале душно сильнее, чем в админке. На полу валяются два медиатора, провод скручен кое-как, одна стойка сдвинута почти к стене. Поднимаю медиаторы на усилитель, выключаю всё, что ещё горит, и дёргаю ручку двери за собой. Потом прохожу остальные комнаты. Свет, окна, усилители. Возвращаюсь к стойке, выключаю компьютер, проверяю чайник и убираю ключи в ящик. Папич исчезает последним. В студии сразу становится непривычно тихо. Только вентиляция ещё гудит где-то под потолком. Натягиваю куртку, перекидываю рюкзак через плечо и выключаю свет в коридоре. До выхода иду с фонариком на телефоне, потому что выключатель у них, конечно, только в одном конце. На улице уже светло. Не по-дневному ещё: фонари всё ещё горят, хотя уже выглядят лишними, небо над крышами серое с голубым. Достаю телефон посмотреть время. Убираю его, делаю несколько шагов и тут вспоминаю про мост. Останавливаюсь. — Бля. Открываю расписание. Литейный до без пятнадцати пять. Ещё тридцать с хуем минут. Вот поэтому работать по ночам — говно. Доплата у них есть, да. Только потом стоишь посреди уже почти утра и думаешь, куда деть себя. Домой хочется так, что даже злость ленивая. Открываю такси и вбиваю адрес. Маршрут сразу уходит куда-то в ебеня, цена под ним — следом. Нет уж. Закрываю приложение и убираю телефон в карман. Ладно. Где-нибудь залипну. Опять. А к Лису никакого моста не надо. Наверное, даже пешком быстрее, чем сейчас до дома.  Мысль приходит сама, поэтому я сразу её посылаю и иду в сторону проспекта. Людей почти нет, по дороге с шипением проходит поливальная машина. Через пару кварталов нахожу круглосуточную пекарню. Витрина светится на всю улицу, внутри пусто, только девчонка за стойкой сидит в телефоне. Заходить пока не хочется. Останавливаюсь у стены, достаю сигарету. Отсюда между домами видно кусок Невы и Литейный, задранный к небу. Стоит, сука. Интересно, а он дома вообще? Скорее всего. Или… этот у него. Хотя вместе они, походу, не живут. Я бы заметил. Наверное. Два раза там был — уже, типа, всё знаю. Один раз вообще с трудом понимал, где нахожусь. Да и про этого вообще нихуя не знаю. Какой-то левый тип. Хотя какой левый. Левый тут я. Всё. Пошли куколдские расследования. Заебись. Прикуриваю, прислоняюсь плечом к стене. От первой затяжки опять слегка хуёвит, но выбрасывать жалко. Смотрю на мост. Через минуту понимаю, что всё ещё думаю об этом. Господи, как же я заебал. Сам себя. Сигарета к концу становится совсем мерзкой, фильтр тёплый, во рту горечь. Всё равно тяну до последнего, потому что потом придётся чем-то занять руки. За стеклом девчонка за стойкой поднимает голову и на секунду смотрит в мою сторону. Я отворачиваюсь к мосту, будто мне тут очень интересно. Через стекло всё равно видно, что она продолжает смотреть. Тушу сигу и захожу. Над дверью звякает колокольчик. Внутри пахнет сладким тестом и пережаренным кофе, от обоих запахов мутит. — Доброе утро, — говорит она. Беру бутылку воды и какую-то слойку. Есть её не собираюсь, но с одной водой выходить тупо. Терминал думает долго, девчонка смотрит мимо меня, я — на экран, где всё ещё крутится кружок. Наконец проходит. Открываю воду прямо у стойки и выпиваю почти половину. Слойку засовываю в рюкзак. Может, потом. — Пакет? — Не надо. Колокольчик снова звякает за спиной. На улице ничего не изменилось, мост всё ещё торчит, только светлее стало. Иду к набережной. Ну а хули. Раз уж мост ждать, можно хотя бы красиво пострадать. В наушниках находится что-то старое, с длинным вступлением и гитарой. Иду вдоль воды, куртка расстёгнута, ну чисто в клипе. Сейчас ещё камера по кругу пойдёт, и я многозначительно посмотрю вдаль. Смотрю. Ничего там нет. Вода, несколько машин на той стороне. Только мост уже начинает опускаться, медленно. Лис, конечно, сам не напишет. Скорее сделает вид, что этой ночи не было, пока она не сдохнет где-нибудь между нами. Может, и правильно. Только не сдохнет же. Значит, потом придётся идти самому. Зачем? Ну. Я же уже сказал зачем. Последние метры сходятся, на той стороне одна за другой заводятся машины. Ладно. Домой.