Обратная сторона

Проныра и сам не заметил, как его стиснули в крепких — до боли — объятиях. — Эм, — невольно смутился он. — Ты теперь каждый раз будешь обнимать меня? Я вообще-то не очень тактильный человек. — Ой да заткнись, — пробормотал Макс, наконец отпуская его. Друзья улыбнулись друг другу. Они были на набережной. Фомин порадовался, что оба предусмотрительно надели пальто и закрыли шею теплыми шарфами — было довольно ветрено. Однако вид реки, раскинувшейся в ста метрах от них, нивелировал этот недостаток. — Ну как ты? — спросил Савин. — Прекрасно, — на лице Макса снова появилась улыбка. — Просто прекрасно. — Я так понимаю, вы помирились. — Да. Мы... — Только без подробностей! — запротестовал Проныра. Фомин рассмеялся. И продолжил. — Мы как будто стали еще ближе, чем были. Знаешь, думаю, я нашел человека, с которым готов провести всю жизнь. Савин присвистнул. — Жизнь... это серьезно. — Да. Серьезно. — И похоже, ты знаешь, что делаешь. — Да. Проныра повернулся и оперся на перила, задумчиво глядя вдаль. — Диковинная рыбка смогла не только выжить в море акул, но и найти такую же рыбку, — улыбаясь, пробормотал он. Макс принял ту же позу и внимательно посмотрел на него. — Да, и диковинная рыбка безумно благодарна одной из акул, которая много раз спасала ее от других. Савин рассмеялся, пряча замерзшие руки в карманы пальто. — Ты преувеличиваешь. Но все равно мне приятно. Какое-то время парни молча стояли, думая о своем и глядя на холодные воды городской реки. Затем Фомин тихо произнес: — Я буду уходить из редакции. Устал. И понял, что это не мое. — Я так и думал, — спокойно ответил Проныра. — Да? Савин пожал плечами. — Дело даже не в скандале. У нас всех... есть профдеформация. С годами мозги начинают работать иначе. Ты перестаешь жалеть незнакомых людей, попавших в беду. Перестаешь сочувствовать. Перестаешь вообще испытывать эмоции по отношению к ним. Просто делаешь свою работу. Но с тобой этого так и не произошло. И я вижу, что тебе трудно. — Иногда трудно, а иногда — невыносимо скучно, — вздохнул Макс. — Даже не знаю, что хуже — утешать обманутую мошенниками бабушку или делать разбор социально-экономического прогноза. Конечно, есть и то, что мне нравится. Но все вместе... не мое. Проныра кивнул. — Понимаю. Что ж, значит, уйдем вместе. — Что?! Савин поморщился. — Мы не сработаемся с главным. Я терпеть не могу его, а он меня. Если бы всем руководил Громов, было бы хорошо, а с этим... пошли они. — И что ты будешь делать? — Ну, — пожал плечами Проныра. — Для начала попытаюсь объяснить Капитану Пушистику, почему у меня нет денег на элитный кошачий корм. Надеюсь, он не оторвет мне башку. Фомин уловил его растерянность, скрытую за шуткой. Наплевав на предупреждение Савина, он сжал его плечо, пытаясь подбодрить. Правда, Макс и сам ощущал растерянность. Он понятия не имел, как и на что теперь жить. Проныра решительно повернулся к нему. — Пойдем. Скажем сразу, чего тянуть. Сегодня выходной, но насколько я знаю, Громов в офисе. — Да, — согласился Макс. — Надо покончить с этим.

***

— Что это? — Громов перевел изумленный взгляд с двух белых листов, лежащих перед ним на столе, на своих лучших сотрудников. — Заявления на отпуск с последующим увольнением, — сказал Проныра. Громов устало потер лицо обеими ладонями. Затем вновь посмотрел на них. — Начальство сойдет с ума, когда увидит сразу три заявления. — Три? — не понял Макс. — А кто третий? — Я, — хмуро сказал главред. Парни переглянулись. И снова уставились на мужчину. — Что вы на меня так смотрите? Мне тоже все это надоело. Все эти сомнительные проверки, непонятные требования, изменение редполитики по сто раз на дню... это не работа, а черт знает что такое. — И что дальше? — осторожно спросил Савин. — Не знаю, — вздохнул Громов. — Может, открою свое издание. Кое-какие сбережения у меня есть. — Если что, могу помочь раскрутить, — хитро улыбнулся Проныра. — Ты-то можешь, — усмехнулся главред. — Но вообще, я рассчитывал на вас обоих. — Я думал уйти из журналистики, — пожал плечами Фомин. — То, о чем я хочу писать, публиковать никто не будет, а остальное мне не интересно. — Можешь писать о чем захочешь, — закатил глаза Громов. — Это здесь редполитика не позволяла. А у меня не будет жестких требований к выбору темы. Главное — просмотры. Макс переглянулся с другом. — Я подумаю. Но я не хочу в штат. И не хочу работать в офисе. — Как угодно, — кивнул Громов. — Можем заключить с тобой отдельный договор. Будешь приезжать в офис раз в месяц за зарплатой и на разбор полетов. — Звучит неплохо, — улыбнулся Макс. — Но есть еще один момент. Мне нужен свободный график. Главред тяжело вздохнул. — Будет тебе свободный график. Что-нибудь еще? — Нет. Это все. — Отлично. Тогда сейчас обрадую нашего любимого директора, — усмехнулся Громов, ища на телефоне нужный контакт.

***

— Ты сейчас домой? — спросил Фомин, когда они вышли из редакции. — Нет, — ответил Савин, плотнее запахивая свое пальто. — Обещал Вельскому, что заеду ненадолго. — Ты ведь сегодня не на машине, давай подброшу. — Да. Спасибо. Спустя еще несколько минут, когда они уселись в машину Макса, он, выруливая с парковки, тихо спросил: — Как у вас с ним? Проныра пожал плечами. — В целом — отлично. — Но?.. — Фомин не мог не заметить, как в глазах друга отразилась грусть. — Не хочу тебя грузить. — Женя... — Ладно, черт с тобой. Расскажу. Рассказ занял почти всю дорогу. Наконец, Савин закончил, устало выдохнув. — Как-то так. Мы все проговорили. Все выяснили. Но иногда мне кажется, что он... все равно сомневается. Боится, что я уйду. Я вижу, как он смотрит, когда думает, что я не замечаю. — Ты его любишь? — тихо спросил Макс. — Слишком долго, — горько усмехнулся Проныра. — А он об этом знает? Ты ему говорил? — Я не люблю все эти нежности. Думаю, он и так в курсе. — А если нет? — Хочешь сказать, если я устрою пафосную сцену с признанием, он перестанет сомневаться? — Не знаю, — ответил Макс, останавливая машину у нужного дома. — Может, и нет. Но думаю, сказать все же стоит.

***

Савин открыл дверь своим ключом и вошел в полутемную прихожую. Его слух тут же уловил чужую речь. Герман был дома. И с кем-то разговаривал на английском. Услышав шум, Вельский тут же вышел к нему, помог стянуть пальто и всем телом прижал к стене, целуя так ласково и нежно, что сердце заныло. Он никак не мог к этому привыкнуть. Наконец, Герман отстранился, улыбаясь. — Привет. — Привет. У тебя гости? — А. Нет. Отец позвонил. Завтра у него операция, так что решил предупредить. — А что с ним? — Проблемы с ногой. Врачи говорят, после операции станет лучше. — Ясно, — кивнул Проныра, избавляясь от ботинок и шарфа и проходя в гостиную. Герман сел на диван перед открытым ноутбуком и жестом поманил его к себе. Савин тут же устроился рядом, с интересом глядя на пожилого мужчину на экране. Отец Вельского казался старше своих шестидесяти восьми. Он выглядел усталым, его волосы почти полностью поседели. Однако взгляд оставался живым и пытливым. — Это твой муж, Герман? — спросил по-английски отец. Вельский смутился. — Это мой бойфренд, Евгений. Женя, это мой отец Филип. — Очень приятно, Филип, — вежливо ответил Савин, радуясь, что знает язык на достаточно хорошем уровне. — Это тот самый парень, которого ты так по-идиотски бросил пять лет назад? — Папа! — воскликнул возмущенный Герман. — Думаю, мы с ним поладим, — тихо по-русски произнес Проныра, довольно улыбаясь. И добавил уже на английском. — Да, это я. — Что ж, — тоже улыбнулся Филип. — Надеюсь, ты сможешь вбить в голову моего сына хоть немного ума. — Приложу все усилия, — клятвенно заверил его Савин. Чмокнув Германа в щеку, он отправился разогревать обед. И в какой-то момент услышал, что английский перешел в польский. Понять, о чем говорят родственники, к сожалению, не получилось, хоть некоторые слова и казались знакомыми. Наконец, из динамика прозвучало: — Он есть пшистойны. Не змарнуй своей шансы. Герман тут же захлопнул крышку ноутбука. Его лицо покраснело, на нем отражалось сильное волнение. — Что-то не так? — поднял брови Савин. — Что он сказал? Вельский глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. — Спрашивал, почему мы еще не поженились. А когда я сказал, что у нас нельзя, предложил поехать к нему и оформить брак там. — Брак, — Проныра привычно выдавил усмешку, хотя каждую клеточку тела охватило волнением. — А не слишком ли рано? Мы еще даже не съехались. — Он боится, что я останусь один, — пожал плечами Герман. — И похоже, ты ему очень понравился. — Я же говорил, что умею нравиться людям, — самодовольно улыбнулся Савин, закатав рукава рубашки и принявшись помешивать жаркое. Вельский остановился рядом, присев на краешек стола и наблюдая за его действиями. Он уже успел переодеться — вместо строгой рубашки и брюк на нем была обтягивающая майка, не скрывающая того, что мужчина следит за своей фигурой, и удобные домашние штаны. — Отвлекаешь, — проворчал парень, усиленно пытаясь смотреть на жарящиеся кусочки мяса, а не на соблазнительное тело в полуметре от него. Какое-то время Герман молчал. Затем задумчиво произнес: — Знаешь, я бы не отказался. — От чего не отказался? — спросил Савин, пытаясь подцепить вилкой кусочек мяса. — От того, чтобы назвать тебя своим мужем, — тихо произнес мужчина. Вилка едва не выпала из дрожащих пальцев. Перед глазами вдруг замелькали кадры: он и Вельский, в красивых костюмах, с обручальными кольцами на пальцах, держащиеся за руки. Признавшие свой союз перед всем миром. Это могло бы быть правдой. Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Савин вдруг вспомнил день, когда впервые увидел его. Когда все остальные мужчины перестали для него существовать. Он вспомнил, как стоял на пороге аудитории, не в силах оторвать взгляд от стройной подтянутой фигуры в сером костюме. Савин завороженно глядел на гладкие, мягкие даже на вид волосы, аккуратно зачесанные назад, высокий лоб, скрывающиеся за стеклами очков умные пытливые глаза, тонкие чувственные губы, волевой подбородок. Сильные руки, держащие чью-то курсовую. Он помнил, как в ногах разлилась предательская слабость. Как заполошенно забилось сердце. Прямо как сейчас. Вспомнился и еще один момент. Момент, когда Вельский, весьма скупой на похвалу, впервые похвалил его. Выделил среди остальных. «Вы показываете впечатляющие результаты, Евгений, — сказал тогда он. — Я бы даже сказал, лучшие на вашем факультете». Его голос завораживал. Все, что он говорил, завораживало его. Кружило голову. «Вашими стараниями, — улыбнулся Савин. — И мне жаль, что основной курс скоро закончится. Хотелось бы... продолжить изучение предмета. Погрузиться еще глубже». Он и представить не мог, как глубоко погрузится в это. Так, что вынырнуть уже не сможет. «Что ж, — улыбаясь в ответ, сказал польщенный Вельский. — Пожалуй, я могу устроить дополнительные занятия. Вне плана. Хотите?». «Хочу», — кивнул Савин. Вспомнил он и их самый последний — точнее, предпоследний — разговор. Случившийся за день до того, как все рухнуло. Они обсуждали административный штраф, назначенный судом молодому парню. И подачу этого дела в СМИ. «Здесь говорится, что он всего лишь поцеловал своего друга», — сказал Савин, просматривая материалы. «Да. В театре. То есть в общественном месте», — Вельский снял очки и устало потер лицо рукой. «Обычную пару бы не оштрафовали. Это чертовски несправедливо», — хмуро ответил парень. Он встал и отошел к окну, глядя в него невидящим взглядом и тщетно пытаясь справиться с эмоциями. «Евгений...» — раздался позади тихий голос. Савин повернулся. Его глаза пылали гневом и отчаянием. «Это несправедливо, — горячо повторил он. — Почему одним можно любить кого-то, а другим нет?». Парень вдруг заметил, что Вельский стоит близко — так близко, что их разделял лишь маленький шаг. Волнение было таким сильным, что он едва мог дышать. Он не знал, что сделает мужчина, однако было ощущение, что тот ужасно хочет что-то сделать. Савин бы согласился на что угодно. Герман вздохнул и отступил на шаг назад. «Мне нужно идти, — тихо сказал он. — Продолжим на следующем занятии». Савин не знал, что следующее занятие не состоится. Что их встреч вообще больше не будет. Сейчас, вспоминая обо всем этом, Проныра думал, что было бы, узнай он о болезни — и мотивах — Вельского раньше. Сколько всего у них могло бы быть... Глаза противно защипало. Ужасно хотелось наорать на него, а потом крепко прижать к груди и никогда больше не отпускать. Ни на одну долбаную секунду. — Я тоже, — вместо всего этого хрипло проговорил Савин, подняв на него взгляд. Он вдруг понял, что руки дрожат. Что его сейчас разорвет, если он не коснется его. Он не знал, кто из них потянулся навстречу первым. Он мог думать лишь о горячих губах, которые наконец-то соприкоснулись с его губами. О том, как нежно чужие руки касаются под одеждой его кожи. Как прогибается от удовольствия сильное тело. Савин не заметил, как оказался на постели, обнаженный, едва соображающий, распаленный необычно затянувшейся прелюдией. Герман определенно задался целью свести его с ума — если раньше их секс был довольно жестким, то сейчас мужчина, казалось, решил выплеснуть всю скопившуюся в нем нежность. Он покрывал поцелуями его кожу, стараясь не пропустить ни одного сантиметра. Больше всего поцелуев досталось животу и бедрам — эти места оказались особенно чувствительными. Савин чуть не прокусил свою руку до крови, пытаясь сдержаться и не взвыть в голос, умоляя наконец взять его. Он слишком не хотел портить чужую игру. Особенно при том, как много он сам от нее получал. Наконец, Герман коснулся губами его члена. Он планировал мучить его еще долго, однако собственное желание почти затмевало рассудок. Долго не получилось. Вельский, помогая себе одной рукой, принял его в рот почти до конца, наслаждаясь давно забытыми, не испытываемыми со времен ранней молодости ощущениями. Впрочем, сравнивать тот опыт с этим казалось преступлением. Не меньшим преступлением казалось остановиться, замедлиться, сделать все максимально спокойно и адекватно — для обоих. Он не мог себе этого позволить. А потому, едва привыкнув, постарался задержать дыхание и расслабить горло, пропуская его внутрь. Савин вскрикнул. Его пальцы вцепились в волосы, пытаясь заставить Вельского поднять голову. — Что ты творишь! — хрипло воскликнул парень, глядя на него одновременно с изумлением, безумным желанием и тревогой. Герман позволил себе сделать еще несколько таких движений — резких, невыносимых — до слез из глаз. Пока чужие руки не заставили его оторваться от своего занятия. Не приподняли голову. Не стерли невольно выступившие слезы. — Что ты творишь... — повторил Савин, опрокинув его на спину и опустившись сверху. — Ты же задохнешься. Ты же... Он был прав. Легким Германа совсем не понравилась его инициатива, и в груди снова начали зарождаться знакомые неприятные ощущения. Но сегодня ему было наплевать на них. Вельский схватил лежащий рядом с кроватью ингалятор и вдохнул большую порцию лекарства. Сразу же стало лучше. — Все хорошо, — наконец проговорил он. — Ничего. Мне так хотелось это сделать... жалко только, что ты меня прервал. — Жалко?! Тебе стало хуже, — прорычал Савин, грозно глядя на него. — А тебе? — Герман улыбнулся, не обращая внимания на суровый вид своего парня. — Что мне? — Ну... тебе понравилось? Савин закатил глаза. — Знаешь, я всегда ценил твой интеллект. Всегда считал, что ты один из умнейших людей, которых я знаю. Но иногда ты такое выдаешь... На лице Вельского снова появилась улыбка. — Значит, позволь мне продолжить, — тихо произнес он, опуская руку и обхватывая ею чужой член, который даже не думал опадать. Его собственный между тем уперся в ложбинку между ягодицами. Савин прошипел сквозь зубы. — Не испытывай мое терпение. — А то что? — прошептал Герман, притягивая его к себе и едва касаясь губами чужих губ. — Черт, мне так понравилось... когда ты был так глубоко, я... — Заткнись! — воскликнул парень, зажмуриваясь до всполохов перед глазами, лишь бы не видеть его горящий взгляд. — Я хочу, чтобы ты перестал бояться быть со мной, — серьезно сказал Вельский. — Пожалуйста, Женя. Савин снова распахнул глаза. Он казался растерянным и ошеломленным. Не дождавшись ответа, Герман принялся целовать его лицо, затем мягко перевернул обратно на спину. Вопросительно посмотрел, все же надеясь получить ответ. — Черт бы тебя побрал, — простонал Савин, закрывая лицо руками.

***

Позже, когда они, отдышавшись, лежали, лениво прислушиваясь к сердцебиению друг друга, Савин думал о том, что произошло. О том, на что этот невероятный человек готов ради него. О том, что так ни разу и не сказал ему о своих чувствах. Парень вздохнул. — Все хорошо? — тут же отреагировал Герман. Савин приподнялся, опираясь на локти, чтобы видеть его лицо. — Так. Ладно, — пробормотал он, пытаясь собраться с мыслями после оглушительного оргазма. И настроить себя на то, что не делал ни разу в жизни. — В общем. Мне тут сказали, что я должен говорить о том, что чувствую. Особенно тебе. — Женя... — прошептал Вельский, словно пытаясь остановить его. Но он уже не мог — и не хотел — останавливаться. — Ты столько раз говорил мне об этом. А я нет. Но я... просто не привык говорить. Никогда никому не говорил. Знаешь, дома было как-то не принято. А влюблялся я только один раз. В тот день, когда нам впервые поставили основы права. Когда я открыл дверь сорок пятой аудитории, а там ты — такой шикарный и неприступный. А потом ты заговорил. И я понял, что пропал к чертям. Зрачки Вельского расширились так сильно, что его обычно светлые глаза казались совсем черными. — Женя... — снова раздался его изумленный шепот. — Я сбился со счета, сколько лет я люблю тебя, — закончил Савин, слабо улыбаясь. — И я тоже хочу, чтобы ты перестал бояться быть со мной. Вельский не выдержал и снова притянул его к себе, целуя жадно и глубоко, но одновременно так нежно, что хотелось разреветься, как маленькой девочке. Но он сдержался. С трудом оторвавшись, приподнялся снова. Окинул мужчину жадным взглядом — его растрепанные, упавшие на лоб с обеих сторон волосы, любимое лицо с классически правильными чертами, дернувшийся кадык на его шее, сильные руки, красивую безволосую грудь, маленькие темные соски, напрягшиеся то ли из-за прохладного воздуха, то ли от возбуждения. Савин не выдержал и, наклонившись, втянул один из них в рот, прихватывая зубами. Где-то рядом раздался стон. Он приподнялся вновь. Сейчас Вельский был совсем не похож на себя обычного. Растрепанный и разгоряченный, он выглядел едва ли не младше его самого. Он был таким жаждущим, чувствительным, открытым... Савин вздрогнул от силы желания, охватившего его с головы до ног. От мыслей, которые пришли в голову. Удивительным образом Герман понял, о чем он думал. И кивнул, сжав свой член так сильно, словно одна мысль об этом грозила ему неминуемыми последствиями. Савин снова наклонился к его лицу — еще один щемяще-нежный поцелуй — и тихо спросил: — Ты в порядке? — В полном, — уверенно ответил Вельский, прислушавшись к ощущениям. Смазка нашлась не сразу. Пальцы дрожали, и выдавить ее на них оказалось непросто. Внутри было так горячо и тесно, что строить адекватные предложения получалось плохо. И тем не менее, он пытался это делать. Отвлекать. — Помнишь тот день... то дело про парней из театра? — горячий шепот коснулся лица. — Да... — Скажи, тебе ведь хотелось поцеловать меня тогда? — в глазах Савина плясали бесы. — Слишком... ох, черт... сильно. Я еле сдержался. Думал, не выдержу, вернусь и... черт, Женя! Савин усмехнулся, повторяя удачное движение пальцев. — Что еще тебе хотелось сделать со мной? — искушающий шепот зазвучал снова. Герман всхлипнул, откидывая голову на подушку и пытаясь податься бедрами навстречу. Однако пальцы тут же исчезли, заставив его разочарованно выдохнуть. — Все, — пробормотал Вельский, молясь, чтобы он не передумал. — И это тоже. Савин довольно улыбнулся. Коротко поцеловал его. Ласково погладил левую ягодицу. — Хочешь перевернуться на живот? — спросил он. — Нет, — ответил Герман. — Хочу так. С тобой.

***

Спустя еще полчаса Вельский лежал и лениво размышлял о том, сколько беспокойства, вероятно, причинил собственным соседям. И как скоро они придут к нему с претензиями. Впрочем, ему было почти наплевать — в голове и теле царила блаженная пустота. Вставать не хотелось категорически. Появившийся из ванной Проныра стянул влажное полотенце со своих бедер и улегся рядом. — Что, даже не пойдешь в душ? — усмехнулся он. — Может, позже, — сладко потянувшись, ответил Герман. Савин притворно вздохнул. — Ладно. Тогда мне придется взять дело в свои руки. Он взял полотенце и начал бережно обтирать его. Затем чмокнул горячую кожу живота и улегся на его грудь, крепко обнимая. — Знаешь, а мне понравилась эта мысль, — поделился Савин, закидывая свою ногу поверх его. — Кольца, церемония, все такое... Никогда не думал, что захочу чего-то подобного. — Если хочешь, съездим и сделаем это, — сказал Вельский. — Путь непростой, но... — Нет, — мягко ответил Савин. — Не надо. Лететь долго, тебе будет тяжело. Но я подумал... может, организуем что-нибудь здесь? Для себя. — Здесь?.. — Ага. Не говоря ни слова, Вельский подтянулся к нему и одарил таким поцелуем, что голова начала кружиться. Насилу оторвавшись от него, Савин улыбнулся. — Кажется, я понял твой ответ. Жаль, в ближайшее время не получится. — Почему? — Хочется... как-то нормально. С друзьями. И родителями, если они переживут мой каминг-аут. Но я пока не могу копить. Временно остался без работы. Герман выбрался из объятий и привстал. — Как остался?.. Проныра вздохнул и начал рассказывать. — В общем, каким бы мудаком я ни был, но с другими мудаками работать не могу, — подытожил он, улыбаясь. — Парадокс, да? — И когда Громов планирует открыть свое издание? — Думаю, где-то через месяц. Он хитрый жук — у него уже много сделано. Давно мечтал уйти, ждал повода. Теперь он появился. — А как же суд? — Ну... приговор вынесут еще не скоро. А если будет что-то интересное, похожу слушателем. Разницы все равно нет. — Хочешь, я буду вести для тебя аудиозапись? — Нет, — снова улыбнулся Савин. — Мне нравится общаться с людьми. А еще не хочу лишаться удовольствия видеть, как тебя нагибает новый представитель потерпевших. Вельский рассмеялся. — Мы с ней давно знакомы. Она действительно сильный профессионал. Не удивлюсь, если проиграю дело по всем фронтам. — Что ж, — легко ответил Проныра. — Тогда у тебя будет веский повод вернуться к тому, что тебе больше нравится. — Это не так уж просто, как ты думаешь, — закатил глаза Герман. — Ректор меня убьет. А потом воскресит и убьет еще раз. Он до сих пор сердится, что я так внезапно ушел. — Не убьет. Как-то брал у него интервью. Он нормальный мужик. — В любом случае говорить об этом еще рано. Ну а ты? Что думаешь делать, пока не откроется издание? Если нужна будет помощь... — Нет, — фыркнул Савин. — У меня есть небольшие сбережения. Нам с Капитаном Пушистиком хватит. Но раз уж зашла речь... я хотел с тобой поговорить кое о чем. — Поговорить? — брови Вельского поползли вверх. Проныра серьезно посмотрел ему в глаза. — Я тут подумал... ты только не психуй, ладно? — Почему я должен психовать? — улыбнулся Герман, удобно устроив руку на его обнаженном бедре. — И не отвлекай меня, — нахмурился Савин. — В общем. Как давно ты здесь живешь? — Хм... я всегда тут жил. С тех пор, как мы с мамой вернулись. — И при этом у тебя каждый вечер случаются приступы. Когда ты находишься дома достаточно долгое время. — Хочешь сказать, что дело в квартире? — задумался Вельский. — Но я тщательно слежу и за чистотой, и за температурой, и за всем остальным. — Дело может быть не только в этом. Я тут почитал... Специалисты говорят, что может влиять даже табачный дым. А твои соседи, между прочим, по вечерам курят, и через вентиляцию это очень чувствуется. К тому же, на районе — сразу два завода. — Думаешь, если я перееду, мне станет лучше? — Я не знаю, — пожал плечами Савин. — Но вероятность есть. — Я не люблю съемные квартиры, — поморщился мужчина. — Дома намного лучше. — А я и не предлагаю тебе переехать на съемную квартиру, — довольно улыбнулся Проныра. — Я предлагаю тебе переехать ко мне. То есть к нам. — Ты серьезно?.. — Абсолютно. У меня зеленый район и никаких курящих соседей. Единственное — возможно, у тебя будет реакция на кота. Мы ведь еще не проверяли. Но если так... я отвезу его к матери. Она любит кошек. — Но... — Но все же я надеюсь, этого не произойдет. Вельский смотрел на него с непередаваемым выражением лица. — Что? — смутился Савин. — Если я лезу не в свое дело или слишком спешу... — Я люблю тебя, — горячий шепот пронзил, оплел сотней невидимых нитей, наполнил теплом каждую клеточку тела. — Я так люблю тебя, Женя. — А я тебя, — улыбаясь, просто ответил парень.