Le Plus Grand Cadeau / Величайший подарок

После инцидента с забором что-то изменилось. Нэнси не задавала больше вопросов, но её молчаливая наблюдательность стала почти осязаемой. Она смотрела на Робин иначе — не с подозрением, а с сосредоточенным, аналитическим вниманием, словно собирала разрозненные факты для новой статьи. И этот взгляд заставлял Робин нервничать куда сильнее, чем прямые расспросы. Она стала ещё осторожнее. Теперь баллончик был не просто на дне рюкзака. Он жил в кармане её куртки, чтобы его можно было достать мгновенно. Она придумала себе оправдание на случай, если Нэнси всё же решится спросить прямо: «Лёгкая форма бронхита, обострение, врач сказал, что может затянуться». Звучало правдоподобно. Хотя бы для начала. Но болезнь не собиралась отступать. Приступы стали чаще и сильнее. Теперь цветки выходили не по одному, а клубками, и на их бледно-розовых лепестках проступали ржавые прожилки. Первая кровь. Её было немного, всего несколько капель, смешанных со слюной, но для Робин это был как приговор. Она с ужасом смотрела на окровавленные лепестки в ладони, прежде чем смыть их в унитаз, и понимала — время уходит. Однажды Стив застал её в подсобке видео-проката сразу после такого приступа. Она сидела на коробках, дрожа, с окровавленной салфеткой в руках. — Робин… — его голос дрогнул. Он видел кровь. — Ничего, — прошептала она, пряча салфетку. — Царапины. Бутоны царапают горло, когда выходят. Он молча подошёл, взял её за плечи и заставил посмотреть на себя. — Слушай, это уже не шутки. Ты не можешь так продолжать. Давай я поговорю с ней. Я всё объясню. — Нет! — она вырвалась из его хватки, в глазах мелькнула паника. — Ты дал слово. Ты обещал. — Я обещал не говорить о твоих чувствах! Но я не обещал молчать, пока ты медленно убиваешь себя на моих глазах! Они уставились друг на друга — он с отчаянием, она с упрямым, почти животным страхом. — Пожалуйста, Стив, — её голос сорвался. — Ещё немного. Просто… дай мне самой разобраться. Он зажмурился, проводя рукой по лицу. — Хорошо. Но если станет хуже… Не думаю что я смогу. Робин кивнула, понимая, что это ультиматум. Чтобы отвлечься и как-то компенсировать растущую дистанцию, она стала проводить с Нэнси больше времени у себя дома. Это было безопаснее. Здесь она могла контролировать обстановку. Её комната стала своеобразным убежищем, где они могли часами говорить обо всём на свете, и где у Робин всегда был под рукой баллончик и запас салфеток. Но сегодня Нэнси уговорила ее остаться в доме Уилеров. Робин понимала что это опасно, но Нэнси смотрела на нее такими глазами, что она не смогла отказать. Нэнси предложила посмотреть какой-то старый фильм ужасов. Они устроились на кровати, подперев спины подушками, миска с попкорном между ними. Робин старалась сосредоточиться на экране, но её внимание постоянно притягивалось к Нэнси. Та смотрела фильм, обняв колени, и в свете экрана её лицо казалось особенно хрупким. Она комментировала глупые сцены тихим смешком, и этот звук наполнял комнату уютом. Робин чувствовала себя почти счастливой. Настолько, что позволила себе расслабиться. Она забыла о времени, забыла сделать профилактический впрыск из баллончика. И когда на экране монстр наконец выпрыгнул из темноты с оглушительным рёвом, Нэнси вздрогнула и невольно схватила Робин за руку. Этот простой жест стал спусковым крючком. Тепло её пальцев, внезапная близость, лишающая осторожности и бдительности… Волна чувств накатила на Робин с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Но на этот раз это было не просто сжатие в груди. Это было ощущение, будто у неё в горле распустился целый цветок, огромный и колючий, перекрывая доступ воздуху. Она резко дёрнулась, вырвала руку и вскочила с кровати. — Робин? Голос Нэнси прозвучал испуганно. Робин не ответила. Она уже бежала в ванную, прихватив с собой рюкзак и прижимая ладонь ко рту, чувствуя, как по горлу царапаются десятки лепестков. Она влетела внутрь, захлопнула дверь и, не успев даже повернуть замок, согнулась над унитазом. Приступ был самым сильным за все время. Его не могли остановить ни сглатывания, ни попытки глубоко вдохнуть. Её тело выкручивало судорожными кашлевыми толчками, один за другим, без передышки. Из горла вырывались не отдельные лепестки, а целые клочья розовых альстромерий, смешанные с кровью. Она слепо шарила по рюкзаку, стоящему на полу, пытаясь нащупать баллончик. Нашла. Встряхнула. Пустой. Полный остался в куртке в комнате Нэнси. Паника, холодная и тошная, подступила к горлу. Она не могла дышать. Лёгкие горели. В ушах стоял звон. Она снова и снова давилась, и каждый раз её рот заполняли цветы, липкие от крови, а унитаз под ней медленно превращался в жутковатый сад. — Робин! Робин, можно я войду? Ты в порядке? Голос Нэнси за дверью был испуганным, настойчивым. Робин не могла ответить. Она могла только кашлять, кашлять без конца, чувствуя, как сознание начинает плыть от нехватки кислорода. Дверь в ванную с лёгким щелчком открылась. Нэнси замерла на пороге, её глаза расширились от ужаса при виде происходящего. — О, боже… — прошептала она. Но вместо того, чтобы отступить в шоке, она бросилась к Робин. Она опустилась на колени на холодный кафель и начала гладить её по спине мягкими, уверенными движениями. — Всё хорошо, Робин, всё хорошо. Дыши. Просто попробуй дышать. Я здесь. Её присутствие, её прикосновения, её голос… что-то изменилось. Спазмы стали не такими мучительными. Кашель пошёл на спад. Робин, всё ещё согнувшись пополам, сделала первый, хриплый, но всё же полноценный вдох. Потом второй. Она чувствовала, как лепестки перестают рваться из горла с прежней силой. Приступ отступил так же внезапно, как и начался. Робин осталась сидеть на полу, прислонившись головой к прохладной фаянсовой чаше, её тело дрожало от изнеможения. Она слышала, как Нэнси поднялась и спустила воду, смывая ужасные последствия её болезни. Пара капель крови все ещё горели на гладкой, белой поверхности. Нэнси опустилась рядом и мягко коснулась её плеча. — Пойдём, — тихо сказала Нэнси. — Давай вернёмся в комнату. Робин позволила поднять себя и отвести обратно в спальню. Она чувствовала себя пустой, разбитой и беспомощной. Все её секреты, все её тщательно выстроенные защиты были уничтожены в один миг. Теперь Нэнси знала. В комнате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Робин. Она сидела на краю кровати, не в силах поднять глаза на Нэнси. Стыд сжигал её изнутри, жарче любой лихорадки. Она чувствовала себя раздетой догола, выставленной на всеобщее обозрение со всей своей уродливой, смертельной тайной. Нэнси молча уселась рядом, сохраняя небольшую дистанцию. Она не пыталась прикоснуться к Робин снова, давая ей время прийти в себя. — И… как давно? — наконец тихо спросила Нэнси, и её голос прозвучал не осуждающе, а с оттенком болезненного понимания. Робин сглотнула. Горло саднило, каждое движение причиняло боль. — Два месяца, — прошептала она, глядя на свои колени. Она увидела, как Нэнси кивнула в периферийном зрении. В её голове, должно быть, проносились все их последние встречи, все те моменты, когда Робин внезапно замолкала, отворачивалась, исчезала. Все эти «Это лёгкая простуда» и «Это аллергия» складывались в единую, чёткую картину. — Я не рассказывала тебе, — голос Робин дрогнул, — потому что не хотела, чтобы ты волновалась. Теперь Нэнси повернулась к ней. В её глазах вспыхнул огонёк. Не гнева, а чего-то более острого — разочарования. — Не надо защищать меня, Робин. Не я тот человек, о котором нужно было переживать. — Она помолчала, её губы сжались. — Это я должна была заботиться о тебе. Помогать тебе пройти через это. Вместе. Слёзы, которые Робин с таким трудом сдерживала, наконец хлынули беззвучными ручьями. Они текли по её лицу и капали на сцепленные пальцы. — Прости меня, — выдохнула она. Внезапно Нэнси пододвинулась ближе и обняла её. Крепко. И в этом объятии была такая сила и поддержка, что Робин почувствовала, как какая-то часть её внутреннего напряжения тает. — Боже, почему это досталось именно тебе, — прошептала Нэнси ей на ухо. Они сидели так какое-то время, пока Робин не перестала дрожать. Потом Нэнси осторожно отвела её к изголовью кровати, чтобы та могла опереться спиной. Они сидели плечом к плечу, и Робин, набравшись смелости, наконец заговорила. Она рассказала историю своей семьи. О бабушке, о матери. О генетической лотерее, в которой ей не повезло. Нэнси слушала, не перебивая, её лицо было серьёзным. — Всё равно это несправедливо, — тихо сказала она, когда Робин закончила. — Ты не заслужила этого. Тишина снова стала заполнять комнату, но на этот раз она была не такой неловкой. Она была тяжёлой, насыщенной невысказанным. Робин знала, что сейчас прозвучит. Главный вопрос. — Ты… — Нэнси сделала паузу, подбирая слова. — Ты скажешь, кто это? Сердце Робин упало. Оно будто провалилось куда-то в пустоту, оставив после себя ледяную тоску. Она покачала головой, слёзы выступили на глазах. Говорить это сейчас, после всего, что произошло? Нет. Это было бы слишком. Слишком жестоко по отношению к ним обеим. — Прости, Нэнси, — её голос был хриплым от слёз и от только что пережитого приступа. — Я не могу. Она ждала давления, настойчивости. Но Нэнси лишь кивнула, её взгляд стал мягким и печальным. — Хорошо. Ничего. Ты можешь сказать, когда посчитаешь нужным. Я не буду давить. Облегчение, хлынувшее на Робин, было таким сильным, что её снова затрясло. Нэнси не оттолкнула её. Не испугалась. Она была здесь. Она всё ещё была здесь. В этот момент в комнату постучали. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Карен Уилер. Её взгляд скользнул по заплаканному лицу Робин, по её бледности, и на её лице отразилось понимание. — Всё в порядке, девочки? — мягко спросила она. — Всё хорошо, мам, — быстро ответила Нэнси. — Просто… Робин плохо себя почувствовала. — Я так и подумала, — Карен вошла в комнату и села на край кровати рядом с Робин. Её глаза были полны нежной, материнской тревоги. — Не переживай из-за беспорядка в ванной, дорогая. Я всё уберу. Главное, что ты в порядке. Эта простая доброта, это отсутствие осуждения заставили Робин снова расплакаться. Карен Уилер просто погладила её по руке, встала и вышла, оставив их одних. — Видишь? — тихо сказала Нэнси, когда дверь закрылась. — Ты не одна. Мы справимся. Я помогу тебе. Она помогла Робин лечь, накрыла её одеялом и принесла стакан воды. Потом погасила свет и устроилась рядом на кровати, не ложась, а прислонившись к изголовью. Ее пальцы перебирали пряди Робин, пока сама она охраняла ее сон. Робин лежала с закрытыми глазами, слушая ровное дыхание Нэнси. Боль в горле утихла до тупой пульсации. Стыд и страх никуда не делись, но теперь их разбавляла крошечная, слабая надежда. Может быть, она не потеряет всё. Может быть, они смогут пережить даже это.

***

Возвращение домой после той роковой ночёвки у Уилеров было одним из самых трудных испытаний для Робин. Она чувствовала себя выпотрошенной, опустошённой не только физически, но и морально. Тайное стало явным, и теперь это знание висело между ней и Нэнси незримой, но прочной стеной. Она тихо закрыла за собой дверь, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченной. Но мать, Долорес Бакли, оказалась на кухне. Она пила утренний чай, глядя в окно, и её взгляд, всегда немного тревожный, тут же стал пристальным и изучающим, когда она увидела дочь. — Ты рано вернулась, — заметила Долорес. — Что-то случилось? — Всё в порядке, мам, — Робин попыталась пройти мимо, избегая зрительного контакта. — Просто устала. — Робин. — Голос матери прозвучал твёрдо. Она встала и подошла к ней. — Ты выглядишь ужасно. Бледная, глаза заплаканы. Что произошло у Уилеров? Робин сглотнула. Ком в горле, на этот раз не цветочный, а от страха, мешал ей говорить. Она знала, что не сможет солгать. Она устала скрывать это ото всех. — Мам… — её голос дрогнул. Долорес внимательно посмотрела на неё, и вдруг её выражение лица сменилось с беспокойства на ужасающее понимание. Она, как и Робин, выросла в тени этой болезни. Она знала её признаки не понаслышке. — Нет, — прошептала она, отступая на шаг. — О, нет, Робин. Не может быть. Робин не выдержала её взгляда. Она опустила голову, и это стало молчаливым признанием. Долорес схватила её за подбородок и резко подняла её лицо. — Открой рот, — приказала она, и её голос дрожал. — Мам, нет… — Открой рот! — повторила Долорес, и в её глазах стояли слёзы. Робин беспомощно подчинилась. Долорес внимательно посмотрела ей в горло, и её лицо исказилось гримасой боли. Она отшатнулась, будто её ударили. — Когда? — её вопрос прозвучал хрипло. — Как давно? — Два месяца, — прошептала Робин, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы. Гнев, быстрый и яростный, вспыхнул в глазах Долорес. — Два месяца? И ты ничего не сказала? Ты скрывала это всё время? Боже правый, Робин, ты что, не понимаешь, с чем играешь? — Я не хотела тебя волновать! — попыталась оправдаться Робин. — Волновать? — Долорес горько рассмеялась. — Я твоя мать! Я должна была знать! Я могла бы… — она замолчала, проводя рукой по лицу. Потом её взгляд снова стал жёстким. — Кто это? Как его зовут? Робин замерла. Это был вопрос, которого она боялась больше всего. — Я не могу сказать. — Что значит «не могу»? — голос Долорес повысился. — Робин, это твоя жизнь на кону! Скажи мне имя, и мы пойдём к нему, мы поговорим… — Это бесполезно! — выкрикнула Робин, отчаянение придало ей смелости. — Это… это девушка. В кухне воцарилась оглушительная тишина. Долорес смотрела на неё, и гнев в её глазах постепенно сменился шоком, а затем глубокой, бездонной печалью. Она медленно опустилась на стул, будто у неё подкосились ноги. — Девушка, — беззвучно повторила она. Это не был вопрос. Это был приговор. — Кто? — наконец спросила она, и её голос был безжизненным. Робин молчала, сжимая и разжимая кулаки. — Робин, я спрашиваю тебя. Кто эта девушка? — Нэнси, — выдохнула Робин, чувствуя себя обречённо как никогда до этого. — Нэнси Уилер. Долорес закрыла глаза. Казалось, она пытается переварить эту информацию. — Уилер. Та самая… которая встречалась с твоим другом. Стивом. — Да. — Боже, — прошептала Долорес. Она снова посмотрела на дочь, и в её взгляде уже не было гнева. Только смирение и отчаяние. — Робин… девочка моя, это очень плохо. — Я знаю, — голос Робин дрогнул. — Тогда есть только один выход, — Долорес выпрямилась, и её лицо стало решительным. — Операция. Мы записываемся на приём к доктору Эллису. Он лучший в этом деле. — Нет! — Робин отступила назад, натыкаясь на кухонный стол. — Нет, мама, только не это. Я не хочу. — Ты не хочешь? — Долорес встала, её терпение лопнуло. — Ты предпочитаешь умереть? Задохнуться в одиночестве, потому что влюбилась в девушку, которая никогда не посмотрит на тебя иначе как на друга? Эти слова вонзились в Робин острее любого ножа. Потому что это была правда. Горькая, невыносимая правда. — Я не хочу забыть, каково это — чувствовать! — крикнула она в ответ, её собственные слёзы душили её. — Даже если это больно! Даже если это убьёт меня! Это лучше, чем стать пустой оболочкой! Она развернулась и выбежала из кухни, хлопнув дверью в свою комнату. Она упала на кровать и разрыдалась, слушая, как мать плачет за стеной. Впервые за всю жизнь они плакали о одном и том же. Но их слёзы были разделены пропастью непонимания и страха. С этого дня тема операции витала в воздухе их дома, тяжёлая и невысказанная. Долорес бросала на дочь взгляды, полные немой мольбы, но больше не давила на неё. А Робин изо всех сил старалась скрывать от матери свои ухудшающиеся симптомы. Она прятала окровавленные салфетки, проветривала комнату после каждого приступа и молилась, чтобы мать не застала её в самый неподходящий момент. Эта тихая война на истощение отнимала последние силы. Но Робин держалась. Потому что мысль о том, чтобы навсегда вырвать из себя эту любовь — болезненную, безнадёжную, но единственную настоящую в её жизни, — была для неё страшнее самой смерти. В глубине души, возможно, она даже была благодарна умереть вот так.