Проснись, Джонни

      Он словно упал в очень большую и глубокую яму. Слишком долго летел, так что холодный ветер пробрался под кожу и уже стал привычным. А может, он просто от холода перестал чувствовать тело, если это тело вообще у него было. А потом он приземлился, точнее рухнул тяжелым камнем в вязкую черную жижу. Словно грязь, она липла ко всему, пачкала своими несмываемыми разводами и тянула вниз. Как бы он ни пытался, как бы сильно ни вырывался, он продолжал тонуть, медленно и стремительно вязнуть в грязи, грозившейся стать его могилой.       Первым лучиком света в непроглядной темноте стала люминесцентная лампа, белая, яркая, режущая глаза. Да и веки поднимались так неохотно, словно ими уже несколько сотен лет никто не пользовался. И все же это было первое, что он запомнил — свет лампы. Неужели именно так чувствуется рождение, задавался он немым вопросом. Но ответ он так и не получил, да и не получит никогда в будущем.       Память, словно изрешеченный мозг, и покрыта плотными клубами тумана. Он мог с трудом различить несколько фрагментов: люди в белых халатах ходят вокруг медленно и спокойно, словно неприкаянные духи; какие-то пилюли и шприцы, которые появлялись, когда он настолько не осознавал происходящее, что не мог даже открыть рта; а позднее к белым халатам присоединились и люди в черных одеждах, они приходили не всегда, но когда приходили, всегда что-то громко говорили, а он им отвечал… или не отвечал, он не мог точно сказать о чем с ними разговаривал и что они спрашивали.       Он бы не назвал все это кошмаром, скорее сном, очень долгим сном, граничащим с реальностью настолько, что начинаешь сомневаться. Тонкая грань размывается, и, кажется, стоит сделать шаг вперед, и проснешься ото сна, а в итоге лишь летишь вниз, медленно понимая, что все это было не сном. Но как бы он ни старался, он не мог отделаться от чувства нереальности.       Окончательно он пришел в себя не сразу, понимал, что до этого момента просыпался еще множество раз, но в голову словно набили вату, не забыв предварительно ее разорвать на мелкие кусочки и плотно утрамбовать. Но тогда, он словно почувствовал, как в мозгу закрутились проржавевшие шестерни, начиная наконец запоминать и обрабатывать информацию. С того момента он все помнил: врачей, лекарства, а еще боль, адскую боль, которая не проходила, даже от конских доз обезболивающего. Но даже ее он стоически вытерпел, до крови кусая губы, лишь бы не кричать, потому как окончательно его добила не боль, а один единственный вопрос. Невинный, заданный рабочим тоном, а его мир рухнул, словно это не три чертовых слова, а три ядерные боеголовки, попавшие в одно место.       «Как вас зовут?»       Он до конца своей нынешней жизни запомнит ту растерянность и пустоту, которую ощутил, когда не смог ответить на банальный вопрос врача. Всего лишь имя, у каждого человека было имя. Но он не знал, не помнил, чтобы когда-либо в жизни ему давали имя, чтобы хоть кто-то когда-то звал его.       Врач пытался успокоить его, говорил, что это не единичный случай и такое случается, что ему назначат лечение. Но тогда это не имело никакого значения, единственное, о чем он мог думать, это то, что его голова была похожа на рваное сито, сквозь которое вытекли все его воспоминания. И дело было не в том, что он слишком привык к больнице, был накачан лекарствами или что-то еще, а в том, что действительно ничего не помнил, абсолютно. Полная пустота пугала, словно у него никогда и не было детства и юношества, не было ничего, он появился сразу взрослым, в больнице, в кем-то поношенном теле.       Все это было похоже на шутку, большую и злую шутку, и кто-то должен был выскочить из-за угла, громко рассмеяться и нажать на переключатель, вернув все на место. Но мозг был устроен несколько сложнее, и такого переключателя просто не существовало, как бы сильно ему не хотелось.       Новая жизнь с чистого листа началась слишком неожиданно, оставив после себя лишь один вопрос: «что такого случилось, что прошлый ”я” выбрал новую жизнь?».       Через несколько недель ему дали новое имя, Джон Доу, неопознанный человек. Что не иронично подходило ему, человеку, который не мог даже охарактеризовать сам себя. Новые бумаги и паспорт — чистые, только вышедшие из-под печатной машинки и пахнущие едкими чернилами.       А еще через несколько недель его, новоиспеченного Джона, выписали из больницы, хотя он был уверен, что по-хорошему ему бы полежать еще немного, но врачи зажмотились тратить на него дорогущие лекарства, а потому чуть ли не пинками, но, конечно же, прикрываясь вежливыми фразами, его вытолкали из палаты.       И так Джон остался совершенно один у входа в больницу. Как в какой-то дешевой комедии: со ста баксами в кармане и абсолютной пустотой в голове. С собой ни сумки, ни вещей, только мятый стикер в руках с криво написанным адресом. Несколько дней назад к Джону пришел человек в вычурном костюме из какой-то суперважной организации и самодовольным тоном сообщил, что королевство выделило ему социальную квартиру. Конечно, временно, пока Джон не найдет себе работу и не сможет сам снять жилье, но хотя бы бесплатно первый месяц, но и это было неплохо.       Словно пожалев несчастного с забинтованной головой, перед Джоном остановился таксист и любезно предложил его подвести, а потом еще и не взял никаких денег, хотя Джон упорно пытался дать ему несколько фунтов. Но таксист быстро захлопнул перед ним дверь и, крикнув в приоткрытое окно, что Джону деньги пригодятся больше, дал по газам и скрылся за поворотом. А самому Джону не осталось ничего, кроме как вернуть в карман монеты и отправиться на поиски нужной ему квартиры.       Небольшой трехэтажный домик из красного кирпича, плотно сжатый с двух сторон точно такими же домами, встречал серым общим подъездом и унылой перегоревшей лампой. Приметив прачечную на первом этаже, Джон стал подниматься по лестнице. Квартира номер 4 нашлась на третьем этаже. Ключи к записке не прилагались, в замке двери их тоже не было, и на несколько секунд Джон даже задумался, что, может, в квартире уже кто-то живет, а тот человек просто решил его разыграть, отправив по левому адресу. Но после коротких поисков ключи нашлись под входным ковриком. Очень безопасно и надежно. Впрочем, не Джону это осуждать, у него хотя бы имелось место жительства и ему не придется спать на холодной лавке на улице.       Вопреки ожиданиям, квартира оказалась весьма неплохой. Да, местами отклеились обои и с потолка посыпалась штукатурка, а на кухне лениво ползали соседские тараканы, явно уже отчаявшиеся найти здесь еду, но в основном было весьма чисто и убрано: новая мебель, свежий комплект белья, чистая вода без примеси ржавчины.       Первым делом Джон выложил на тумбочку все свои немногочисленные вещи: деньги, ключи от квартиры, стикер с ее адресом, банку с обезболивающим, которую ему выдали на ресепшене больницы, и вырванная страница из блокнота, на которой был написан призыв явиться завтра по указанному адресу на сессию к психотерапевту.       Листок напомнил ему о враче и Джон решил первым делом привести себя в порядок. В больнице сильно не заморачивались и вместо новой одежды ему выдали ту, в которой он первоначально попал на операционный стол: пыльные джинсы, футболка и темно-серая олимпийка с пятнами грязи и крови и рваным рукавом. Решив, что спасать последнюю слишком поздно, он выкинул ее еще у больницы, а все остальное можно было постирать, отгладить и носить дальше.       Закинув все свои вещи в стиральную машину, Джон воспользовался услугами соседского порошка, обещая, что позже он все возместит, и быстро вернулся к себе. Было уже ближе к вечеру и если бы кто-то, возвращаясь домой с работы, увидел бегающего по лестнице голого Джона, это было бы не лучшим первым знакомством с соседями.       Захлопнув за собой дверь, он решил на следующий первым делом сходить за новой одеждой, самой дешевой из какого-нибудь секонд-хенда, хотя бы на тот случай, если его единственная футболка порвется или испачкается. А пока он ждал свои чистые вещи, было решено сходить в душ.       Холодная вода взбодрила и немного очистила голову. Но очень скоро Джон вывернул кран в другую сторону. Холод неизбежно напоминал ему о самых первых воспоминаниях, о пустоте, больничной койке и боли.       Вышел Джон вместе с клубами густого пара, обмотав полотенце вокруг бедер. Дойдя до спальни, он устало упал на кровать и, прикрыв глаза, потер переносицу. Он уже был взрослым человеком, но при этом не имел абсолютно ничего: ни знаний, ни навыков, у него не было даже мечты детства, и Джон совершенно не представлял, куда ему податься и что делать дальше. А делать что-то надо было. Как минимум, рано или поздно деньги закончатся.       Подняв голову, Джон открыл глаза, сквозь пальцы взглянув на старое зеркало, покрытое разводами от тряпок. Возможно, это зеркало уже повидало стольких сломленных людей, что состояние Джона его даже не удивляло. Но все же он поднялся, гордо показывая себя зеркалу полностью, и сам внимательно осмотрел отражение. Напротив стоял мужчина, о котором Джон ничего не знал. Его тело было в хорошей физической форме, загорелая кожа обтягивала рельефные мышцы, и Джон мог бы предположить, что в прошлом он был каким-то выдающимся спортсменом, если бы не несколько жутких шрамов. И если некоторые из них еще можно было как-то списать на простое совпадение или случайность — ожоги и порезы, — то следы от пулевых ранений было уже сложно с чем-то спутать. Из этого он предположил, что он был либо бандитом, либо полицейским. Но и в том, и в другом случае его стали бы искать, а его никто не искал. Либо искал, но еще не нашел, и это было уже само по себе нехорошо. Бóльшую неясность вносила и татуировка на правом предплечье, он часто рассматривал ее, будучи в больнице, тогда она ему казалась чем-то чужеродным, что хотелось стереть мокрой тряпкой и щеткой, а сейчас была лишь одной из малочисленных зацепок к его прошлой жизни. Но и она никакой ясности не привнесла, после непродолжительных поисков в интернете он узнал лишь, что это эмблема SAS, может быть, он раньше там служил, может, и шрамы у него оттуда, а может, он просто был настолько глуп, что сделал военную татуировку, никогда не служа. Впрочем, в последний вариант он верил гораздо больше и убедился в этом еще тогда, когда впервые увидел себя в зеркале: потрепанного, жалкого, с опухшим лицом и отросшими волосами, в которых тогда еще легко угадывалась смешная прическа. Сейчас длинные темные пряди закрывали лоб, от чего отросший могавк выглядел еще комичнее. И Джон просто поверить не мог, что кто-то в своем уме станет делать такую дурацкую прическу и щеголять с ней по улицам, не собирая при этом все взгляды. Поэтому в список дел Джона плавно вписался и поход в парикмахерскую, чтобы коротко побриться и не вспоминать больше об этом позоре.       Проведя пятерней по мокрым волосам, он зализал их назад, оголяя безобразный шрам на левом виске. По свежим розовым рубцам стекла капля, по одной из бороздок добравшись до пересеченной скулы. На удивление, хирург хорошо поработал, с идеальной точностью вернув на места все кости раздробленной черепушки и заделав скулу так, будто все время мечтал работать пластическим хирургом, но его мечты хватило только на скулу, а висок так и остался раскуроченный. Единственное, что Джон знал об этом шраме, что именно он стал виновником его амнезии и того, что он несколько месяцев провалялся овощем в больнице. А врач убеждал Джона, что случилось настоящее чудо, ведь пройди пуля немного правее и Джон остался бы без глаза и без мозга. Впрочем, он не был особенно огорчен таким вариантом.       — Черт! — Джон ударил кулаком по зеркалу. Недостаточно сильно, чтобы сломать, но достаточно, чтобы стекло опасно задрожало в пазах.       Он получил за что-то несколько пуль, одна из которых пришлась в голову, и кто бы ни стрелял, он явно намеревался убить Джона, и Джон даже не знал почему. Был ли он горе-спасателем, что доблестно закрывал собой беззащитную девушку в темном переулке, или же сам был одним из бандитов, заслуженно получив пулю от очередной жертвы. Но где же тогда благородная девица, бросившаяся ему на шею с поцелуями, или же стрелок, явившийся закончить начатое.       Джон устало опустился на кровать. Что бы ни произошло, за что бы в него ни стреляли, сейчас это не имело значения. Если за ним никто до сих пор не явился, значит, никто не знает, что он жив, а учитывая, что теперь у Джона новые документы и новая жизнь, он вряд ли пересечется с прошлым, ведь сам он его точно не узнает.       С этими мыслями он лег, пролежал пару часов, прежде чем спустился на первый этаж за одеждой, и, развесив ее на изголовье кровати, лег обратно, намереваясь не вставать до самого утра.

***

      Именно тогда ему приснился первый кошмар. Конечно, ему снились сны еще в больнице, но тогда, когда в Джоне было лекарств больше, чем крови, это были обрывки чего-то расплывчатого и бесформенного, исчезающего быстрее, чем успеваешь открыть глаза.       В этот раз Джон поистине погрузился в сон, когда, укутавшись в одеяло с ног до головы, внезапно открываешь глаза, стоя в другом месте, и все настолько реалистично, что не возникает вопроса, как здесь оказался и что делаешь. Так он оказался в темном туннеле, тянущемся далеко вперед, лишь изредка подсвечиваемом моргающими тусклыми лампочками. Джон дал себе несколько минут, стоя с закрытыми глазами, чтобы его зрение привыкло к темноте, и когда он вновь открыл глаза, то уже мог с трудом различить очертания стен и пола. Вполне достаточно, чтобы начать медленно идти вперед, осторожно перешагивая сгнившие деревянные шпалы, соединяющие рельсы. Туннель был округлой формы, словно когда-то давно его прогрыз гигантский червь, а позже люди, воспользовались этим, укрепили стены и проложили подземный путь. Но путь старый и давно заброшенный, ведь стены осыпались, а провода, когда-то аккуратно скрепленные, беспорядочно висели, грозясь в темноте стать чьей-то висельной петлей.       Неприятное гнетущее чувство давило, пустота и тишина были настолько возведены в абсолют, что в какой-то момент казались ложными, и возникали противоположные чувства. Стараясь осторожно идти вперед, отодвигая висящие провода, Джон не мог отделаться от липкого чужого взгляда. Он несколько раз оборачивался, чтобы убедиться, что в темноте никого нет, а неясные силуэты это лишь осыпающаяся пыль с потолка.       В какой-то момент, старающийся игнорировать обращенные в спину ножи взглядов, Джон не выдержал и сорвался на бег. Сердце неприятно билось в груди, казалось, стоит обернуться и он увидит блеск лезвий, сможет их коснуться и напороться, позволив пройти между ребер.        Тяжелые шаги поднимали в воздух клубы пыли. Стены склонялись, пытаясь схватить мужчину, словно цепкие лапы, давили, грозясь не оставить места. Болезненно схватившись за грудь, Джон резко остановился, места совсем не осталось, все сжалось до такой степени, что ему не хватало пространства для вздоха. Он выставил руку вперед, желая остановить стены, сломать давящую клетку, но его рука провалилась в воздух, густой и плотный туман заволок все вокруг. Судорожно выпрямившись, Джон осознал, что стоит уже не в туннеле, вокруг него нет больше никаких стен, лишь сплошной белесый туман, изредка подернутый черными разводами. Под ногами тянулись рельсы, полированные до блеска множеством колес. Вдалеке приглушенно гудели поезда, мелькая яркими вспышками фар.       Джон развернулся, осмотрелся. Вместо спасительного спокойствия от избавления клетки, внутри него нарастал страх. Словно выпущенная на волю птица, но лишенный защиты, тех монолитных прутьев клетки, что оберегающие стояли годами, не подпуская никого ближе. Оказавшись в пустом пространстве, он метался в поисках угла, точки опоры, за которую можно было ухватиться. Свобода не благословение, свобода — кошмар, лишивший всего привычного, разрушивший отточенные годами устои.       Кругом одни рельсы, стоит перешагнуть одни, впереди возникают новые пути, тягучие, липкие, несущие поезда куда-то в неизведанность, в мир еще больший, чем этот. Джон пытается бежать, спотыкается о вздыбленные шпалы, разбивает руки в кровь, оставляя яркие следы на металле. А сзади неумолимо гремит гудок, мчит поезд, освещая рельсы огнями, стуча колесами, словно отбивая последние секунды молотом. Звук оглушает, преследует даже через десяток путей. Джон понимает, состав едет за ним, словно прыгая с рельс на рельсы, но гонится за ним, преследуя коршуном и все набирая скорость. Ему некуда бежать, не за чем спрятаться.       Падая в очередной раз, Джон оперся руками о шпалы, с трудом поднял внезапно отяжелевшее тело. Локомотив уже слишком близко, он чувствует пальцами вибрацию, рельсы испуганно дрожат под тонной машиной, Джон не успеет подняться, не успеет уйти с пути. Он оборачивается, прикрывается руками от следящего света, рев оглушает, а взор заслоняет металлическая стена.       Джон закричал, пытаясь заглушить гудок состава и омерзительный звук столкновения. Но прежде чем поезд коснулся его, в самый критический момент, он дернулся, резко подскакивая в постели и путаясь в мокрой ткани простыни. Бешено колотящееся сердце, да липкие отголоски кошмара, никакого поезда и оглушающего гудка, лишь солнце и пустая комната.       Пригладив взмокшие волосы, Джон поднялся, не желая больше оставаться в кровати, в первую же ночь подарившей ему столь яркий сон. Но пробуждение ему отнюдь не казалось спасением, неприятное тягучее чувство так и осталось с ним. Птица со сломанным крылом, даже вырвавшись из клетки, никогда не сможет летать.       Новое утро, принесшее за собой день, ничего не изменило в нынешней жизни Джона. Никакого чуда не случилось и ему пришлось решать вчерашние проблемы, грозившиеся стать постоянными. После беглого похода по магазинам Джон отправился на запланированную встречу с психологом. Но, блуждая по коридорам в поисках нужного кабинета, его посетило плохое предчувствие, как будто там, за закрытыми дверьми, его еще никогда не ждало ничего хорошего. И это было не чувство неизведанного, нет, он словно знал, что такие походы плохо заканчиваются, но почему плохо, ответить не мог. Джон лишь нервничал, сам загоняя себя в тупик, несколько раз порывался просто развернуться и уйти. И решающей точкой в его противостоянии стала случайная встреча с психологом у дверей нужного кабинета. Джону пришлось неловко улыбаться, на ходу придумывая шутки, чтобы сгладить острые углы. Его психологом оказалась женщина лет сорока, с виду грузная и серьезная, с тяжелым взглядом коршуна, но на деле спокойная и не отказывающая в теплой улыбке. Она лишь разговаривала, спрашивала легкие вопросы, на которые Джон мог ответить не задумываясь, интересовалась его самочувствием и планами на будущее, иногда даже хвалила. Но сам Джон все время елозил на месте, проклиная то ли неудобный стул, то ли расшатанные нервы, с хирургической точностью дергаемые психологом.        Разговор все не клеился, Джон хотел уйти, хотя не мог сказать ни одного довода, почему хочет это сделать. Но он доблестно сидел до конца, борясь сам с собой, пока не закончились вопросы, пока не осталось шуток, которые Джон мог бы еще произнести. Психолог похвалила его, сказала, что первая встреча прошла хорошо и назначила новую, на которую Джон любезно пообещал явиться, а за спиной скрещивал пальцы.       И через несколько дней Джон, словно послушный пес, опять сидел перед психологом. Она ему ласково улыбалась, а глазами смотрела насквозь, как хищник, держа первую жертву в когтях, высматривала следующую. А Джону приходилось мириться, терпеливо отвечать на вопросы и сносить когти на собственной шее. Он не верил, что какими-то вопросами, что правильным дыханием и медитацией по вечерам можно как-то вернуться воспоминаниям, заштопав пробитые мозги. Проще было содрать кожу, как пазлы разобрать черепушку и, вставив штопор, провернуть несколько раз, мешая серую массу в кашу.       По рекомендации психолога, Джон сходил на собеседование, конечно, он хотел бы сказать, что долго и тщательно выбирал это место, просматривал все отзывы и копошился в себе, чтобы понять, стоит оно того или нет, но истории с драмой не случилось, и, сидя на стуле у психолога, Джон рассказывал, как позвонил в ближайший спортзал, мимо которого каждый день ходил в магазин, и слезно попросился туда работать. Тренированное тело сыграло ему на руку, едва увидев Джона жиденький работодатель присвистнул и сразу повел его на тренажеры, но вместо оценки правильности техники, лишь методично увеличивал вес, испытывая новичка в свое удовольствие. Джон молча все стерпел, отчасти ему и самому было интересно узнать предел своего тела. Ближе к концу у него разболелась пробитая рука, напоминая о том, что когда-то в него стреляли. Но морщась от боли, Джон не остановился, работодателю незачем было знать такие подробности.       На работу Джона приняли, даже зарплату начислили не самую мизерную. Этих денег ему хватало, чтобы закупить еды на месяц, прилично одеться, еще и отложить на квартиру. Это более чем устраивало Джона, а потому ничего менять он не собирался.        Сессии с психологом продолжались, Джон приходил два раза в неделю, рассказывал обо всем, что с ним случалось и что он чувствовал. Все походило больше на личный дневник, о покупке которого он нередко задумывался, чтобы минимизировать походы к женщине-мозгоправу.       Месяц терапии дал свои плоды, как бы Джон не обесценивал разговоры и практики, обрывки воспоминаний стали к нему возвращаться. Словно рваные и обгоревшие кучки газеты, коснись и они рассыплются в прах, но если осторожно присмотреться, можно различить несколько смутно узнаваемых слов. Джон с трепетом брал их в руки, складывал в страницы, но лишь затем, чтобы потом понять, что фрагменты из разных журналов. Он вспомнил детство, себя маленького, гиперактивного и бегающего в школу наперегонки с автобусом, мутные силуэты родителей, братьев и сестер — Джон был уверен у него была большая семья, — юношество, когда все считали, что вырастет и станет спокойным и рассудительным, а он так и не стал таким, а после… словно кто-то вырвал пару листов его жизни, уронил случайно спичку и забыл вовремя потушить. Джон старался не придавать этому особого значения, его детство не отличалось чем-то неординарным, а потому логично было предположить, что и будучи взрослым он редко испытал настолько яркие эмоции и события, способные выбить его из колеи привычной жизни.       Наряду с обрывками воспоминаний, Джона стали посещать и кошмары. Ставший за это время привычным, сон с туннелем и поездом усугубился, приобретя несколько поездов, с каждым разом увеличивающие свою численность, пока вместо одного, на него не начала надвигаться целая шеренга машин. Сон стал слишком навязчивым, занимая Джона каждую ночь, но от этого его эмоции не становились слабее, и иногда уступал место другим, более мерзким кошмарам. Его психолог говорила, что так психика пытается справиться с яркими воспоминаниями и переживаниями прошлого, но Джон не верил, просто не мог. Его мозг рисовал ужасающие картины, наполненные кровью, криками и треском пожара, сопровождающийся тошнотворным запахом горящей плоти. Из-за них Джон не мог спать, с криком просыпался ночами, боясь вновь закрыть глаза. О тех вещах, что приходили к нему во сне, он боялся признаться даже самому себе, не говоря уже о том, чтобы рассказать психологу, которая сразу же закует его в смирительную рубашку и упечет в больницу. Джон не хотел и думать о том, что такого должно было произойти в его забытой жизни, чтобы потом ему снилось такое. Перед психологом он нервно заикался, а та твердила, что это норма, что Джону нужно время привыкнуть к новым ощущениям и после двигаться вперед. Но Джон не хотел привыкать, не хотел терпеть, он хотел избавиться от этого, хоть раз нормально лечь в постель и открыть глаза только утром. И он неоднократно, вскакивая после кошмара, сбитым дыханием проклинал свое забытое прошлое, грозился выбить его силой, прострелить новой пулей. Ему было плевать на прошлое, он жил здесь и сейчас, но оно, вцепившись с яростью голодного стервятника, не отпускало его, дергало, напоминая о себе. Но это были лишь улики без доказательств. Кроме кошмаров, у Джона не было ничего, никакой крошечной ниточки, за которую можно было бы ухватиться и начать расследование.