Любовь-удивительна.

После дня, исполненного тревожных впечатлений, томительных разговоров и внезапно нахлынувших чувств, гости наконец остались одни. Их проводили в предназначенные для них покои, расположенные в разных концах длинного коридора. Когда камердинер почтительно сообщил Евгению Васильевичу, что каждый из них будет размещен в отдельной комнате, Базаров лишь угрюмо буркнул что-то себе под нос. День, насыщенный событиями и внутренней борьбой, изрядно его утомил; едва переступив порог своей комнаты, он, не раздеваясь, бросился на широкую кровать и уставился в резной потолок, но тревожные мысли не давали ему покоя. Пролежав с минуту, он резко вскочил, будто отталкиваясь от собственного раздражения, и решительными шагами направился в комнату к Аркадию. Тот, уже собравшийся куда-то выходить, почти столкнулся с ним в дверях. — Ты куда прешь, словно слепой котенок? — раздраженно, сквозь зубы, процедил Базаров, потирая ушибленное плечо. — Ах, прости, Евгений! — воскликнул смущенный Аркадий, и его юное лицо залилось краской. — Я, право, не заметил... Он порывисто двинулся было вперед, словно очень спешил, но Базаров, сжимая его тонкое запястье своей цепкой и сильной рукой, удержал его на месте. В его вопрошающем взгляде читалось ожидание немедленного ответа. — Куда это ты собрался в такой час, словно пожар? — спросил он, пристально глядя на друга. — Евгений, — начал Аркадий, застенчиво отводя глаза, — я узнал, что здесь есть отличная баня... Не хочешь ли со мной пройтись, попариться? Освежить мысли... — Нет, — отрезал Базаров, и в его голосе послышалась та самая, знакомая Аркадию, капля презрительного недовольства. — У меня есть дела поважнее твоих парилок. — Как знаешь, — пробормотал Аркадий, уже готовый вновь ускользнуть в полумрак коридора. Но едва он сделал шаг, как Базаров, внезапно передумав, резко выпалил: — Постой!.. А впрочем, я передумал. Было бы неплохо перевести дух после всей этой... светской белиберды. Тень удивления мелькнула на лице Аркадия, но он лишь молча кивнул и, жестом приглашая друга следовать за собой, шагнул вперед. Базаров же, тяжело ступая, последовал за ним, его смуглое лицо оставалось суровым и непроницаемым в потухающем свете вечерних свечей.                                       * Баня, топившаяся по-белому, стояла в отдалении от господского дома, на самом краю сада, у небольшого заросшего пруда. Деревянный, почерневший от времени сруб казался в сумерках неким древним языческим капищем, посвященным не богам, а простой, животной чистоте. Войдя внутрь, они оказались в объятиях густого, обволакивающего жара. Воздух, плотный и тяжелый от пара, пах дубовым веником, березовым дегтем и горячим камнем. Единственный светильник, закрепленный на стене, отбрасывал трепетные тени, которые плясали на их обнаженных телах, то подчеркивая мускулистую, почти грубую стать Базарова, то худощавую, юношескую фигуру Аркадия. Первое время они молчали, поддавая пару и лишь изредка постанывая от удовольствия. Горячий пот ручьями струился по их коже, смывая дорожную пыль, усталость и, казалось, тонкий налет светских условностей, давивших на них в имении Одинцовой. И в этом смутном полумраке, среди клубов пара, Базаров, к собственному изумлению, поймал себя на странной и непривычной робости. Его взгляд, обычно такой прямой и насмешливый, упорно скользил мимо Аркадия. Он, проповедовавший, что человек — это лишь кость да мышца, вдруг с болезненной остротой ощутил не просто наготу тела, а нечто большее, чему не мог дать названия. В его душе, помимо воли, шевельнулось смутное, темное и тревожное чувство, жаждавшее не просто дружеского общения, а чего-то иного, чего он понять и принять в себе не решался. — Что ж, — начал он, нарушая молчание и с резким наслаждением окатывая себя водой из деревянного ушата, всё так же избегая смотреть на приятеля, — вот она, подлинная реальность. Никаких принципов, никаких аристократишек. Один простой жар да вода. Единственная правда, которую нельзя отрицать. — Правда, которая пахнет, как лягушка в спирту, — с легкой улыбкой заметил Аркадий, вдыхая знакомый, горьковатый запах, исходивший от одежды и рук его друга, смешавшийся с душистым паром. Базаров фыркнул, но без злобы. — И эта правда куда полезнее всех твоих стишков о «томной грации». Человек — это тело, Аркадий. Кость да мышца. А все возвышенные чувства — не более чем испарения перегретого мозга. Вот как сейчас. Он с силой шлепнул себя мокрой ладонью по лбу, словно пытаясь физической болью отогнать ненужные, предательские мысли. Как нигилист, он не мог позволить себе подобной слабости. Уж тем более по отношению к невинному Аркадию. Аркадий не стал спорить. Ему было слишком хорошо и спокойно в этой тихой, жаркой темноте. Он наблюдал, как его друг, сильный и уверенный в своей правоте, с методичностью настоящего естествоиспытателя хлещет себя веником по спине. Но в глазах Базарова, обычно таких насмешливых и твердых, Аркадию почудилась та же невысказанная тревога, что витала в воздухе всего этого дня. Выйдя на крыльцо, они обдались после жара леденящей свежестью ночи. Их тела дымились на холодном воздухе. Базаров, глядя на темные, неподвижные воды пруда, вдруг произнес с не свойственной ему задумчивостью: — Да... Хорошо. А все-таки, брат Аркадий, все это — лишь физиология. Запомни это. Но в тишине, что воцарилась после его слов, слышалось нечто большее — немой вопрос, на который у него, нигилиста и врача, пока не находилось ответа. — Евгений, а почему ты всё время избегал моего взгляда? — внезапно, с детской непосредственностью и легким смущением спросил Аркадий, закутываясь в грубое полотенце. — Я заметил, с самого как мы зашли... — Не неси вздора, — резко оборвал его Базаров. — Просто я устал и не собирался обострять своё внимание на таких пустяках. И, сказав это, он на мгновение поднял глаза на друга, стоявшего рядом, закутанного в одно лишь полотенце. И тут его будто ошпарило кипятком. Видеть приятеля в таком виде, в этой интимной обстановке, было для него внове и мучительно. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он ощутил дикий, почти звериный порыв, готовый вырваться наружу, но лишь стоял смирно, до белизны сжимая кулаки, не в силах оторвать взгляд от обнаженных плеч и шеи Аркадия. — Евгений, с тобой всё хорошо? — с искренней тревогой в голосе воскликнул молодой Кирсанов, заметив странное выражение его лица. — Ты весь покраснел... Не перегрелся ли ты? Он быстро подошел и, по-дружески заботясь, положил прохладную ладонь ему на лоб. Прикосновение это оказалось словно удар раскаленного железа. Базаров резко, почти грубо, сбросил его руку и отвернулся, глядя в темноту сада. — Всё нормально... Я пойду. И, не дав Аркадию и слова вымолвить, он быстрыми шагами почти скрылся по тропинке к темному силуэту господского дома, оставив друга в полном недоумении один на один с таинственной и гнетущей тишиной ночи.                                      * Ночь, тихая и глубокая, медленно истлевала за окном, уступая место первым, бледным проблескам зари. Но для Евгения Базарова сна не существовало. Он лежал на своей кровати, уставясь широко раскрытыми глазами в потолок, который из мрачной бездны постепенно превращался в смутно проступающий узор лепнины. Эта ночь стала для него пыткой. Мысли, на которые он прежде не позволил бы себе и секунды потратить, теперь терзали его с неумолимой жестокостью. Что это были за чувства? Это отвратительное, сладкое и одновременно мучительное смятение, вызванное самым заурядным юношей, ничем не выделяющимся из толпы? Этот «альбатрос» — Аркадий — с его наивными восторгами и чистыми глазами, каким-то непостижимым образом подрывал самые основы его миросозерцания. Его нигилизм, эта броня, выкованная из железа и отрицания, дала трещину, и сквозь нее пробивалось нечто иррациональное, противное всякому здравому смыслу. «Физиология... одна лишь физиология...» — пытался он убедить себя, сжимая виски пальцами. Но слова звучали пусто и лживо. Нет, тут было что-то другое, что-то, что не вписывалось ни в один учебник по анатомии. Вдруг, в отчаянии, его осенила мысль, показавшаяся ему соломинкой спасения, последним оплотом логики перед надвигающимся хаосом. «Да, конечно... — прошептал он хрипло, обращаясь к темноте. — Нужно переключиться. Создать контрраздражитель. Этот... этот леденец Одинцова. Её томная грация, её ум, её богатство... Вот достойный объект для изучения. Сильный противник. Это будет борьба, интеллектуальное соперничество, а не эта... эта дурь». Он ухватился за эту идею, как тонущий за обломок мачты. Страсть к женщине — это хоть и глупо, но объяснимо, это в рамках его системы, это биология. Это можно презирать, но можно и понять. А то, что он почувствовал сегодня... это было нечто не имеющее названия, нечто, что грозило разрушить его самого. Он с силой повернулся на бок, глядя, как в окне проступает призрачный свет наступающего утра. Завтра он будет холоден, ироничен и сосредоточен на Анне Сергеевне. Он заставит себя забыть. Он должен был заставить себя. Но где-то в самой глубине, под всеми этими построениями, шевелился горький вопрос: а не является ли это бегство к Одинцовой просто любовью к своему приятелю,Аркадию?   Евгений тщетно пытался обрести забытье в течение получаса, но мысли, подобные назойливым мухам, жужжали в его воспаленном мозгу. С проклятием он отбросил одеяло и, накинув на плечи сюртук, вышел на террасу, надеясь, что ночной холод простудит его лихорадочные мысли. Свежий, почти колючий воздух ударил в лицо, наполняя легкие трезвостью и болью. И тут он заметил, что не один. В ажурной тени, отбрасываемой колоннами, стояла Анна Сергеевна, закутанная в бархатные одеяния .Ее фигура, освещенная призрачным светом луны, казалась неземным видением. — А, Евгений Васильевич, — раздался ее спокойный, мелодичный голос, в котором, однако, он уловил легкую ноту удивления. — И вас тревожит бессонница? Или, быть может, нетрезвые мысли? Базаров, поморщившись, сделал несколько шагов вперед, прислонившись к перилам. — Откуда такая проницательность, Анна Сергеевна? — промолвил он с натянутой небрежностью, в которой слышалось напряжение. — Неужто помимо прочих достоинств, вы владеете и искусством чтения мыслей? Это был его шанс, тот самый «контрраздражитель», и он решил пустить его в ход. — Не льстите, — чуть улыбнулась она. — Но вы не ответили на вопрос. Что же вас беспокоит? В его голове пронеслось: «Аркадий». Но он с силой отогнал этот образ. — Меня... тревожат мысли о вас, — выпалил он резко, глядя на нее в упор. Это была наглая ложь, но он уже вступил на эту путь и отступать не собирался. Легкая, едва заметная краска тронула щеки Одинцовой. Она отвернулась к саду. — Луна сегодня удивительно красива, не находите? — произнесла она, с холодной вежливостью меняя тему, пытаясь вернуть разговор в безопасные, светские рамки. — Да, — согласился Базаров, его голос внезапно стал низким и настойчивым. Он сделал последний решительный шаг, сократив дистанцию. — Но вы — куда прелестнее. И прежде чем она успела опомниться, его рука с железной силой обвила ее талию, притягивая к себе. Он почувствовал, как она вся затрепетала, не столько от страсти, сколько от неожиданности и испуга. Его губы вплотную приблизились к ее шее, к тому месту, где под тонкой кожей пульсировала жилка. Он был готов оставить на ней жгучие, влажные поцелуи, силой вырвать у этой холодной статуи хоть каплю страсти... Но вдруг — его собственное тело взбунтовалось. Вместо волны желания его охватило острое, физическое отторжение. В ноздри ударил тонкий, чуждый запах ее духов, а в памяти с мучительной ясностью всплыл образ другого — простой, чистый запах ночи и кожи, смущенный взгляд Аркадия. Это было сильнее его, сильнее рассудка и воли. С резким, почти грубым движением он оттолкнул ее от себя и отпрянул назад, как отравленный. — Простите... — прохрипел он, задыхаясь. — Это... это непростительно. И, не глядя на ошеломленную, застывшую в немом изумлении Одинцову, он, почти бегом, бросился прочь с террасы, в спасительный мрак сада, оставив ее одну в холодном сиянии луны, с душой, полной смятения и стыда за свою неудавшуюся уловку.