Любовь-удивительна.

      Утро наступило с безжалостной быстротой, словно желая поскорее выставить на свет его ночной позор. Евгений не находил себе места; воспоминание о том, что произошло на террасе, жгло его изнутри, как раскаленный уголь. Его собственная неудача, это внезапное, физическое отторжение Одинцовой, смешалось с мучительным осознанием причины — навязчивым образом Аркадия. Ему, нигилисту, было противно и от самого себя, и от этой власти «глупых нервов». Одно он понимал ясно: нужно бежать. Бежать немедленно, пока это место с его душной атмосферой светских условностей и его собственными темными порывами не свело его с ума окончательно. Он был готов силой вырвать отсюда и Аркадия, который, казалось, так безмятежно устроился в этой тепличной обстановке. Не в силах более сидеть сложа руки, Базаров резко поднялся и направился в покои друга. Единственным спасением ему виделось теперь имение его родителей, Марьино — простое, грубое, далекое от этих салонных игр. Не стучась и не церемонясь, он буквально ввалился в спальню Аркадия и, не говоря ни слова, тяжело рухнул на его постель. Кирсанов, уже привыкший к резким манерам своего друга, лишь недоуменно поднял на него глаза. — Доброе утро, Евгений... — начал он, но Базаров тут же грубо перебил его. — Никакого утра не доброе! — отрезал он. — Собирай вещи. Мы уезжаем. Сию же минуту! — С чего это вдруг? — искренне изумился Аркадий. — Мы даже не позавтракали. И как-то невежливо будет уехать, не попрощавшись с Анной Сергеевной. — Дома у меня поешь, не переживай, — раздраженно буркнул Базаров, с неприязнью глядя в окно. — Накормят тебя уж точно, не в пример здешним церемониям. — Ну уж нет, — уперся Аркадий, впервые за долгое время ощущая в себе готовность к сопротивлению. — Я не обязан слепо потакать твоим капризам. Хочешь — уезжай один. Я присоединюсь к тебе позже. — Не зли меня, Аркадий, — голос Базарова стал низким и опасным. — Мы поедем вместе. Сейчас же. И, не дав другу опомниться, он с яростью, в которой было отчаяние, схватил его за руку и потащил к выходу из комнаты. Аркадий попытался было сопротивляться, вырваться из его железной хватки, но увидел в его лице не просто гнев, а нечто дикое, почти паническое. И это зрелище сломило его волю. Через минуту он уже покорно шел рядом, смирившись с внезапным бегством, причины которого ему были неясны, но тревожный отзвук которого он чувствовал всем своим существом.                                            * Повозка мчалась по пыльной дороге, увозя их прочь от Никольского. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь стуком колес. Базаров, угрюмый и бледный, смотрел в окно, словно пытался пронзить взглядом мелькавшие поля. Аркадий же украдкой наблюдал за ним, чувствуя, какую-то непонятную ему вину и растерянность. — Евгений, — наконец, не выдержав, тихо начал он. — Объясни мне, что случилось? Это из-за вчерашнего? Из-за бани? Или... из-за Анны Сергеевны? Базаров медленно повернул к нему голову. В его глазах бушевала буря — стыд, злость и невысказанное чувство. — Ничего не случилось, — его голос был хриплым и усталым. — Просто мне осточертело это гнездо аристократов. Эти духи, эти взгляды, эта... эта пыль на бабочках под стеклом. Я задыхался там. — Но мы могли уехать цивилизованно, а не как воры! — вспыхнул Аркадий. — Цивилизованно? — Базаров язвительно усмехнулся. — Чтобы еще час терпеть твои влюбленные вздохи и ее холодную вежливость? Нет уж. Лучше уж так. Он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но на этот раз его отчужденность ранила Аркадия сильнее, чем любая грубость. Впервые он почувствовал, что между ними выросла не просто стена, а целая пропасть, и он не понимал, что стоит на ее дне. Повозка, подпрыгивая на ухабах, наконец вывернула на знакомую дорогу, ведущую к скромному имению родителей Базарова. С каждой минутой Евгений становился всё мрачнее, будто сама атмосфера этих мест — небогатых, но родных — давила на него невыносимой тяжестью. Их прибытие было стремительным и неожиданным. Василий Иванович, заслышав скрип колес, выбежал на крыльцо, беспокойно вытирая руки о полотенце. Увидев сына, его лицо озарилось такой радостной и такой щемящей улыбкой, что Аркадию стало не по себе. — Евгений! Голубчик наш! — засуетился старик, пытаясь обнять сына, но Базаров уклонился от объятий, сухо позволив лишь похлопать себя по плечу. — Отец. Мы ненадолго. Арина Власьевна, вся в слезах и молитвах, появилась на пороге. Ее материнский взгляд сразу уловил в сыне что-то чужое, напряженное, нездоровое. —Енюша, ты болен? — прошептала она, протягивая к нему руки. — Нисколько, матушка. Просто устал с дороги. Вечер в Марьино прошел тягостно. За чайным столом Василий Иванович пытался расспрашивать о путешествии, о науках, но Базаров отвечал односложно, почти грубо. Его знаменитая энергия куда-то испарилась, сменившись апатичной раздражительностью. Он сидел, отгородившись от всех стеной молчания, и только пальцы его нервно барабанили по столу. Аркадий, видя эту перемену, чувствовал себя виноватым наблюдателем, неспособным пробиться к другу.Евгений же не сводил взгляда с друга,контролируя его каждый шаг.Но стараясь не подавать виду. Когда все разошлись по комнатам, Аркадий не выдержал и тихо вышел в сад, где в темноте угадывалась высокая фигура Базарова. Тот стоял, прислонившись лбом к прохладному стволу старой липы, и его плечи были сведены таким напряжением, будто он держал на них всю тяжесть небес. — Ты не можешь так продолжать, Евгений, — тихо сказал Аркадий, останавливаясь в шаге от него. — Это... это неправильно. С тобой что-то не так. Говори. В темноте голос Базарова прозвучал глухо и надтреснуто: — А что, по-твоему, «правильно»? Жить по твоим книжным идеалам? Следовать глупым, выдуманным правилам? Я врач. Я знаю, что в человеке все сводится к нервам и сокам. К физиологии. А когда эта самая физиология выходит из-под контроля... это болезнь. И лечить ее нечем. — Какую болезнь? — настаивал Аркадий, сердце его учащенно забилось. — О какой болезни ты говоришь? Из-за Одинцовой? При этом имени Базаров резко выпрямился и горько, беззвучно рассмеялся. Этот смех был страшнее любой ярости. — Одинцова? Нет, брат, не в ней дело. Она — лишь симптом. Болезнь... — он повернулся к Аркадию, и в лунном свете его лицо было искажено внутренней мукой, — болезнь в том, что самые простые, животные истины вдруг становятся сложнее любой твоей философии. И против них нет лекарства. Он резко шагнул вперед и схватил Аркадия за плечи. Его пальцы впились в ткань с такой силой, что тому стало больно. — Ты хочешь знать правду? Правда в том, что я, Евгений Базаров, отрицающий все и вся, попросту... боюсь. Боюсь самого себя.   Сказав это, он с силой оттолкнул Аркадия — ведь если бы он этого не сделал, то впился бы в его тело, прижал к себе и уже никогда не отпустил. Это было бегство — от себя, от этой новой, пугающей правды, что поднималась из самых глубин его существа. — Евгений, — голос Аркадия дрогнул, но прозвучал на удивление твердо. Он сделал шаг вперед, невзирая на отталкивающий жест. — Я вижу, что ты боишься. Но если ты попробуешь открыться мне... Уверен, тебе станет легче. Мы же друзья. Это слово — «друзья» — прозвучало для Базарова как горькая насмешка. Какая уж там дружба, когда в душе бушует нечто иное, темное и неконтролируемое. — Аркадий... — его голос сорвался на хриплый шепот. Он сжал виски пальцами, словно пытаясь вдавить обратно вырвавшихся наружу демонов.— Уже поздно. Не сейчас. Давай... давай разойдемся. Поговорим об этом завтра. Это была не просьба, а мольба о пощаде. Последняя попытка отгородиться хоть на несколько часов. Аркадий постоял с минуту, глядя на согнутую спину друга, отчетливую в лунном свете. Он понял, что дальше давить нельзя — что-то может сломаться окончательно. — Ладно, — тихо согласился он. — Тогда завтра. Он медленно повернулся и пошел к дому, оставляя Базарова наедине с ночью и его демонами. А Евгений, заслышав удаляющиеся шаги, наконец позволил себе опуститься на сырую землю под липой, спрятав лицо в ладонях. Глухой, бессильный стон вырвался из его груди. «Завтра» — это слово звучало для него как приговор. Базаров сидел на скрипучей скамье под старой липой, кутаясь в свой поношенный балахон. Вдруг скрипнула дверь крыльца, и по гравию садовой дорожки раздались осторожные шаги. Базаров вздрогнул и обернулся — на него смотрели добрые, умные, полные неподдельной тревоги глаза Василия Ивановича. — Сынок, — тихо сказал старик, останавливаясь в почтительном отдалении, словно боясь спугнуть его уединение. — Я видел свет в твоей комнате... и тут. Не спится? Может, чаю подогреть? Или просто... поговорить? Базаров хотел было отмахнуться, бросить свою обычную колкость, но что-то в голосе отца — не навязчивая жалость, а глубокая, молчаливая понимающая печаль — остановило его. Он молча подвинулся, давая место на скамье. — Нет, отец, не надо чаю. Садись. Василий Иванович бережно устроился рядом, и они долго сидели в тишине, которую нарушал лишь трепет листьев над их головами. — Что гложет душу, Евгений? — наконец, почти шёпотом, спросил старик. — Я стар, я многое видел. Твоё лицо... на нём написана борьба, которую я узнаю. Это не научные споры. Это... сердечное смятение. Базаров горько усмехнулся в темноте. — Сердечное? Ты всё ещё веришь в это слово, батюшка?  — Может быть, — мягко согласился Василий Иванович. — Но от этого боль не становится менее острой. Говори, Енюша. Кто она? И тут, к собственному изумлению, Базаров почувствовал, как с губ его срываются слова, тихие и надтреснутые. — Не «она», отец. В том-то и вся... бездна. Он закрыл лицо руками, и его могучие плечи содрогнулись. — Это... Аркадий. Глубокое молчание повисло между ними. Базаров ждал — отпора, непонимания, ужаса. Но вместо этого сильная, жилистая рука отца легла на его согнутую спину, сжимая её с немой поддержкой. — Я вижу, — наконец проговорил Василий Иванович, и в его голосе не было осуждения, а лишь бесконечная, умудрённая годами грусть. — Я видел, как ты смотришь на него. О, сын мой... Какая тяжкая доля выпала на твою гордую душу. — Доля? — с вызовом вырвалось у Базарова. — Это не доля, это... извращение. Противоестественное влечение, которое я, врач, не в силах объяснить! Я отрицал любовь, презирал её, а сам оказался в её власти в самой уродливой её форме! Я — шут природы, батюшка. Вот и весь секрет. — Нет, — твёрдо сказал старик. — Ты — мой сын. Умный, сильный, честный. И чувство, которое терзает тебя, — не уродливо. Оно — вне закона и вне людских условностей, да. Оно принесёт тебе много боли, это правда. Но оно твоё. И бежать от него — значит сломать себя окончательно. Базаров поднял на отца глаза, полные изумления и первой, крошечной искры надежды. Он ждал всего, но не этого — не понимания. — И что же мне делать? — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала беззащитность, которую он так тщательно скрывал ото всех. — Сказать ему? Испугать, оттолкнуть? Или молчать и сгорать заживо? — Не знаю, сынок, — честно ответил Василий Иванович, сжимая его плечо. — Это твой крест и твой выбор. Но знай — что бы ты ни решил, этот дом всегда будет твоим спасением. Твой отец... твой отец понимает тебя. Они сидели так до самого рассвета — седой старик и его великий, несчастный сын, связанные в ту ночь не просто узами крови, а глубоким, трагическим пониманием той сложной правды, что зовётся человеческой душой. И впервые за многие дни Базаров почувствовал, что тяжесть на его плечах стала чуть-чуть легче.