Любовь-удивительна.

  Утро в Марьино было ясным и спокойным. На столе дымился самовар, стояла простая, но сытная крестьянская еда. Арина Власьевна с тихой радостью подкладывала сыну добавку, украдкой вытирая кончиком платка слезу умиления. В воздухе витал дух свежего хлеба и мирного быта. Когда Аркадий, ещё не совсем проснувшийся, вошёл в столовую, его встретила непривычно оживлённая картина. За столом шло жаркое обсуждение. Василий Иванович, с горящими глазами, что-то доказывал, размахивая ложкой, а Базаров, откинувшись на спинку стола, с привычной насмешливой ухмылкой парировал его доводы. — ...и позволь тебе заметить, батюшка, — раздавался его звучный голос, — что твоё почтение к немецким авторитетам в физиологии не более чем предрассудок! Они запутались в собственных классификациях хуже, чем ты в своих грядках с редькой! Практика, отец, одна лишь практика — критерий истины! А не эти пыльные фолианты! — Но, Евгений, голубчик, основы-то, аксиомы науки! — восклицал старик, нимало не обижаясь, а, напротив, с восторгом впитывая спор. — Без теории практика слепа! — Теория, не подтверждённая опытом, — мёртва! Вот возьми хотя бы... Аркадий сел на своё место, и Арина Власьевна тут же пододвинула к нему тарелку с парящей кашей. Он машинально поблагодарил, но его взгляд был прикован к Базарову. Такому Базарову он не удивился бы никогда — резкому, уверенному, разгромившему в пух и прах очередного оппонента. Но вот что повергло его в полное смятение и даже заставило на миг забыть о еде, так это то, что Евгений буквально вчера... Он сам видел его сломленным, услышал его надорванный шёпот: «Я... боюсь». А сейчас он сидел, отбивая атаки отца с такой яростной энергией, с таким привычным презрением к «аксиомам», словно никакой ночной исповеди под липой и не было. Ни тени вчерашней растерянности. Ни намёка на внутреннюю бурю. Только стальной, отполированный до блеска нигилизм. Этот разительный контраст ошеломил Аркадия сильнее, чем любая новая выходка его друга. Он не мог понять, что это — невероятная сила воли или глубокая, тщательно скрываемая рана, которую Базаров прикрыл привычной маской грубоватого здравомыслия. И от этой мысли съестное в тарелке вдруг показалось ему безвкусным. Аркадий молча наблюдал за спором, не в силах оторвать взгляд от Базарова. Эта внезапная метаморфоза была поразительнее любой научной аномалии. Когда завтрак подошел к концу, Аркадий последовал за Базаровым в сад. Евгений шел привычной быстрой походкой. Возле старой липы он остановился и обернулся. В его глазах читалась насмешка, но теперь в ней появился новый оттенок — вызов. — Что, «птенец», язык проглотил? Или моя беседа с отцом потрясла твоё романтическое воображение? — Евгений... — начал Аркадий, подбирая слова. — Я не понимаю. Вчера... — Вчера была ночь, — резко оборвал его Базаров. — А ночь — лучший поставщик галлюцинаций для неокрепших умов. — Он сорвал травинку и начал её методично разминать пальцами. — Ты, я вижу, склонен придавать слишком много значения мимолётным настроениям. — Но ты сказал... — Я сказал много чего! — вспыхнул Базаров. Его глаза сверкнули. — И если ты собираешься цепляться за каждое случайно оброненное слово, нам лучше разойтись прямо сейчас. Я не намерен давать отчёта в своих... физиологических реакциях. Он швырнул разорванную травинку на землю. — Человек — сложный аппарат, Аркадий. Иногда в нём что-то даёт сбой. Но это не повод разбирать весь механизм на винтики. Смазал, починил — и вперёд. — И ты... починил? — тихо спросил Аркадий. Базаров посмотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — тень вчерашней муки. — Аппарат в полном порядке, — отчеканил он. — И готов к работе. А если ты ищешь материал для душевных излияний, — его голос стал особенно язвительным, — прогуляйся до соседней усадьбы. Там, я слышал, водятся ценители прекрасного, готовые обсуждать чувства часами. Он не назвал имени, но укол был точным и болезненным. Аркадий покраснел, понимая, что Базаров не только вернулся к своей обычной манере, но и занял оборонительную позицию, заранее отвергая любые попытки сближения. Не дав возможности ответить, Базаров развернулся и пошёл по направлению к своему флигелю, оставив Аркадия наедине с гулом пчёл и тяжёлыми, невысказанными мыслями. Было ясно: дверь, приоткрывшаяся вчера, захлопнулась наглухо. И Базаров намеренно повернул ключ в замке.                                          * Евгений, добравшись до своего любимого места на опушке у пруда, где сухие коряги служили ему естественным столом, принялся за работу. Он расставил склянки, разложил инструменты с привычной методичностью. В его движениях была все та же уверенность, что и за завтраком. Он вскрыл лягушку пинцетом и скальпелем, обнажив мелкие сизые внутренности. «Интересно, — отметил он про себя, глядя на пульсирующие ткани, — насколько физиология земноводных примитивнее млекопитающих. Строение мышечных волокон явно указывает на...» Но мысль оборвалась. Вместо схемы кровообращения перед ним возникло другое изображение — неловкий, трогательный жест Аркадия, протягивающего ему банку со спиртом. Он видел, как дрогнули ресницы Кирсанова, смущенные его утренней резкостью. Базаров с силой ткнул скальпелем в препарат. «Чёрт. Опять эти нервные спазмы. Надо увеличить дозу работы». Он принялся тщательно, с почти хирургической жестокостью, препарировать лягушачью лапку, стараясь сосредоточиться на каждом мускуле, каждом сухожилии. Но чем упорнее он гнал прочь образ Аркадия, тем навязчивее он возвращался. Он представил, как кто-то другой — какой-нибудь пустой щеголь из соседнего имения — похлопывает Аркадия по плечу, называет его «милейшим Аркадием», смотрит на него с приязнью... Жгучая, ничем не обоснованная волна гнева подкатила к горлу. Рука сама сжала скальпель так, что костяшки побелели. «Мой... — пронеслось в голове с первобытной яростью. — Он мой.. Мой...» Он отшвырнул инструмент, который чуть не сломался в его руке. Дыша прерывисто, он смотрел на искалеченный препарат, но видел перед собой лишь Аркадия. Эта собственническая, жестокая нежность пугала его больше, чем любая ненависть. Он, отрицавший все условности, вдруг ощутил себя дикарем, готовым разорвать любого, кто посмеет приблизиться к его добыче. К его Аркадию. И самое ужасное было в том, что эта дикая, животная ревность не имела ничего общего с его трезвой философией. Это было чувство, которое нельзя было препарировать, объяснить или оправдать. Оно просто жило в нем, как паразит, пожирая его изнутри. Работа не шла. Труп лягушки лежал на коряге беспомощным сизым комочком, а мысли, противные и навязчивые, продолжали свое. Ни скальпель, ни пинцет, ни даже едкий запах спирта не могли перебить внутреннюю дрожь, что сводила пальцы в тщетных попытках сосредоточиться. «Черт возьми... Нигилизм... Физиология... Детский лепет!» — с яростью швырнул он инструмент в траву. Все его принципы рассыпались в прах перед одним-единственным, простым и необъяснимым чувством. Внезапно он резко встал. Глаза его упали на темную, почти черную воду пруда, неподвижную и холодную на вид. Логики в этом поступке не было — лишь отчаянный инстинкт заглушить внутренний пожар. «Может... хоть это поможет». Он с силой стащил с себя засаленный сюртук, сбросил сапоги. Не раздеваясь дальше, в одной холщовой рубахе и панталонах, он шагнул в воду. Ледяной удар заставил сердце остановиться на мгновение, вырвав из груди короткий, сдавленный вздох. Он погрузился с головой, ощущая, как холод сжимает виски, проникает в уши, пытается просочиться сквозь веки. Он не плавал. Он просто стоял по грудь в воде, сжав кулаки, позволяя леденящему холодку пруда выжигать изнутри эту слабость, эту жалость к себе, эту... эту чертову привязанность. Вода омывала его, но не могла смыть образ, врезавшийся в сознание. Он видел его так четко — растерянные глаза Аркадия, его руку, протянутую за банкой... и свою собственную, дикую, неконтролируемую потребность не просто учить его, а... быть единственным, кому позволено до него дотрагиваться. Собственник. Да, он был собственником. И это осознание было горше самой холодной воды. Он вышел на берег, дрожа крупной, неудержимой дрожью. Вода ручьями стекала с его одежды, с волос, с ресниц. Он был мокрый, злой и побежденный. Он применил к себе самое радикальное средство — физический шок. И потерпел неудачу. Проблема оказалась куда сложнее, чем любая из тех, что он пытался решить с помощью скальпеля. Ее нельзя было вырезать. Нельзя было утопить. Она жила в нем, и с этим предстояло что-то делать. Евгений стоял на берегу, весь промокший и накрытый леденящим холодом, который проникал глубже кожи — в самые кости, в душу. Вода стекала с него ручьями, образуя тёмное пятно на вытоптанной траве, а он не двигался, сжав кулаки и глядя в неподвижную гладь пруда, будто надеялся увидеть в ней ответ. Вдруг из дома донёсся испуганный, прерывистый крик: —Енюша! Родной мой! Батюшки, что с тобой?! По узкой тропинке, спотыкаясь и задыхаясь от волнения, бежала Арина Власьевна. Лицо её было бледным, глаза полны ужаса. Она, вероятно, наблюдала за сыном из окна и, увидев его входящим в воду в одежде, не на шутку перепугалась. — Матушка, успокойтесь, — сиплым от холода голосом пробормотал Базаров, но она уже была рядом. Хрупкие, дрожащие руки тут же потянулись к нему. Она совала ему в руки свой платок, тут же снимала с себя большую шерстяную шаль, пытаясь укутать его мокрые плечи, хотя та тут же промокала насквозь. — Да что же это ты, голубчик мой, в такую воду! И в одежде-то всей! Простудишься, захвораешь, милый! Боже правый, да он весь дрожит! — её голос дрожал ещё сильнее, чем его тело. В её глазах читался не просто испуг, а животный, первобытный страх потерять своё дитя. Базаров стоял, покорно принимая её суету. Обычно он резко отстранялся от таких материнских ласк, брюзжал, что его «не стоит нянчить». Но сейчас у него не было сил отталкивать это искреннее, наивное волнение. Её дрожащие пальцы, пытающиеся вытереть ему лицо мокрым платком, её испуганный шёпот — всё это было таким простым и таким далёким от той сложной, мучительной бури, что бушевала в его душе. — Ничего, матушка... Всё в порядке, — повторил он глухо, глядя куда-то поверх её головы. — Просто... жарко было. Остыть нужно было. — Остыть! — всплеснула она руками. — Да ты весь синий! Немедленно домой, в постель! Я сейчас чаю с малиной поставлю, горчишников тебе поставлю... Господи, помилуй! Она взяла его за руку — ту самую сильную руку, что только что держала скальпель, — и потянула к дому, как когда-то водила маленького. И он, великий нигилист Базаров, подавленный внутренней борьбой и физическим холодом, безвольно поплёлся за ней, чувствуя себя одновременно раздражённым и странно утешённым этой бессмысленной, но такой настоящей материнской заботой. Она боролась с простудой, не подозревая, что пытается вылечить совсем другую болезнь — болезнь духа, против которой не было ни чая с малиной ни горчичников. Аркадий, совершавший неспешную прогулку по саду, услышал встревоженные возгласы Арины Власьевны. Тревога, не отпускавшая его с утра, заставила ускорить шаг. Он вошёл в прихожую — и замер на пороге. Перед ним стоял Базаров, весь мокрый и бледный. С его волос и одежды струилась вода, образуя на полу лужу. Арина Власьевна, вся в слезах и трепете, уже хлопотала вокруг сына. — Енюша, родной мой, да как же ты так! — причитала она, — В такую холодную воду! Сейчас же переоденься, простудишься, голубчик! К удивлению Аркадия, Базаров не отталкивал мать, не грубил ей. Он стоял с покорным, почти отрешенным видом, позволяя ей снимать с него мокрый сюртук. Его лицо было бесстрастным, лишь легкая дрожь в руках выдавала пережитый шок от холодной воды. — Ничего, матушка, — тихо проговорил он, глядя куда-то мимо Аркадия. — Просто... нужно было освежиться. Не волнуйтесь вы так. — Как не волноваться! — воскликнула Арина Власьевна и, заметив Аркадия, обратилась к нему: — Аркадий Николаевич, уговорите его, голубчик! Пусть хоть чаю горячего выпьет! Базаров медленно перевел взгляд на Аркадия. В его глазах не было ни ярости, ни вызова — лишь усталая апатия и какая-то глубокая, запрятанная далеко внутрь боль. — Да, — сказал он ровным, бесцветным голосом. — Чай... это хорошо. Пойдем, Аркадий. И он, всё ещё мокрый, но уже более спокойный, направился в свою комнату, чтобы переодеться, а Аркадий остался стоять в прихожей, понимая, что стал свидетелем чего-то важного, но так и не сумев разгадать, что же на самом деле произошло с его другом. Через некоторое время все трое сидели в гостиной за столом, на котором дымился самовар. Арина Власьевна, всё ещё взволнованная, разливала чай дрожащими руками, то и дело поглядывая на сына с безмолвной мольбой в глазах. Базаров, уже в сухой одежде, сидел бледный, с влажными от сырости волосами, но совершенно спокойный. Он держал чашку с таким видом, будто это была очередная склянка в его лаборатории. — Пей, пей, Енюша,горяченький, с малиной, — тихо уговаривала мать, пододвигая к нему блюдечко с вареньем. — Спасибо, матушка, — отозвался он ровным, вежливым голосом, который звучал почти неестественно после утренних споров и недавнего происшествия. Он отпил глоток, поставил чашку на блюдце и уставился в окно. Его пальцы медленно водили по краю блюдца, но мысли были явно далеко. Аркадий сидел напротив, сжимая в руках свою чашку. Он пытался понять, что творится за этим спокойным фасадом. Он ждал колкостей, насмешек, резкости — чего угодно, но только не этой ледяной, вежливой отстранённости. Тишина в комнате была густой и тяжёлой, нарушаемая лишь позвякиванием ложечек и встревоженными вздохами Арины Власьевны. — Чай... хорош, — пробормотал Аркадий, просто чтобы сказать что-то. Базаров медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было насмешки, лишь лёгкая усталость. — Да, — согласился он просто. — Горячая жидкость полезна для восстановления терморегуляции организма. И снова наступило молчание. Он пил чай методично, без удовольствия, как принимал бы лекарство. Казалось, между ним и остальным миром выросла невидимая стена. Даже забота матери, обычно так раздражавшая его, сегодня не вызывала в нём ничего, кроме этой странной, отрешённой вежливости. Он был здесь, но мысленно отсутствовал, уйдя вглубь себя, в то место, куда никто, даже Аркадий, не мог за ним последовать.