Наследие Амбреллы

Леон смотрел на бесформенное тело в белом халате, на темную лужу, растекавшуюся по идеально чистому полу. Гнев в нем сменился ледяной, безмолвной пустотой. Еще одна смерть на его глазах. Еще один, кто пытался помочь. Картер, не обращая на это внимания, достал из нагрудного кармана аккуратную тканевую салфетку и начал тщательно, с хирургической педантичностью, вытирать ладонь. — Его смерть... она была не обязательна! — голос Леона сорвался, прорвавшись сквозь стиснутые зубы. — Он ничего не сделал! Ничего особенного! Картер поднял на него взгляд. В его глазах не было ни злорадства, ни гнева. Лишь усталое раздражение ученого, которому мешают. — Не унижай мой интеллект и свою наблюдательность, Кеннеди, — он произнес это спокойно, продолжая вытирать пальцы. — Ты лежишь без сознания. Ты просыпаешься. В комнате появляется мой главный био-кибернетик, известный своим мягкосердечием и неподдельным ужасом перед «Прометеем». А через несколько минут по базе объявляют тревогу из-за вторжения Ады Вонг. — Он бросил окровавленную салфетку на пол. — Соедини точки. Он рассказал тебе о слабых местах. О цели протокола. Он посеял в тебе зерно сопротивления. Это не «ничего». Это саботаж. И цена за саботаж — всегда одна. Он с раздражением, одним легким движением ноги, отшвырнул тело Эдварда. Оно с глухим стуком ударилось о стену и замерло. — Мне слегка жаль терять такой талант, — признал Картер, и в его голосе на секунду прозвучала искренняя досада. — Но его гений — лишь инструмент. А ты... — его взгляд снова уперся в Леона, горячим и тяжелым, — ты — шедевр, ожидающий своего завершения. И я вырежу из тебя всё лишнее. Любой ценой. Ты станешь тем, кем должен был быть. Моей правой рукой. Моей совершенной пешкой. — Иди к черту, — выдохнул Леон. В его голосе не было злобы. Была лишь абсолютная, тотальная непримиримость. Он выстрелил. Не думая, навскидку, просто чтобы заставить эту уверенную физиономию дергаться. Картер даже не отпрыгнул. Он лишь слегка наклонил голову, и пуля, с визгом срикошетив, впилась в стену где-то сзади. И в этот миг, глядя на это почти небрежное движение, в голове у Леона, как вспышка, сложился план. Голос доктора Кендэса прозвучал в его памяти с кристальной ясностью: «Левый плечевой сустав... Он слишком полагается на прогнозирование... Сделайте что-то абсолютно идиотское, нелогичное...» Стрелять в него — логично. Значит, нельзя стрелять. Леон резко рванулся вперед. Но не на Картера. Он побежал к дальней стене, к тому месту, где висела панель управления и коммуникаций. Он намеренно подставлял спину, делая себя идеальной мишенью. «Предскажи это, ублюдок. Предскажи, что я буду делать что-то столь же бессмысленное». Он всадил две пули в потолок, прямо в узлы крепления световых панелей над его головой. Стекло и пластик обрушились на сверхчеловека дождём осколков. Это было так глупо и бесполезно для убийства, что Картер на мгновение замер, его мозг, настроенный на прогнозирование боевых алгоритмов, дал сбой. Этого мгновения хватило. Леон, не меняя позиции, перенёс вес и выстрелил точно в левый плечевой сустав Картера, ту самую точку, о которой говорил Кендэс. Раздался не крик, а скорее яростный рык. Картер отшатнулся, впервые за весь бой на его лице отразилась не расчетливая холодность, а чистая, животная боль. Из раны сочилась темная кровь. — Неплохо! — прошипел он, хватая себя за плечо. — Использовать окружение против превосходящего противника... Но этого недостаточно! Он рванулся вперёд, игнорируя рану, но его движения уже потеряли прежнюю безупречную плавность. Леон не отступал. Он пошёл навстречу. Когда Картер занес руку для сокрушительного удара, Леон не стал блокировать. Он присел и, как ножницы, ударил его локтем прямо в повреждённое плечо. Хрящ хрустнул. Картер ахнул, его рука на мгновение безжизненно повисла. В этот миг Леон, используя инерцию своего же движения, рванулся вверх и, вплотную приставив ствол к лицу противника, нажал на спуск. Выстрел был оглушительным. Картер откинулся назад с леденящим душу воплем. Правый глаз его был превращен в кровавое месиво. И тут его рассудок, державшийся на идее собственного превосходства, дрогнул. Он отполз, прижимая ладонь к лицу, его тело билось в конвульсиях ярости и невыносимой боли. — Ты... Ты! — его голос сорвался на визгливый рёв. — Просто... человек! Мясо и кости! Как?! Я —эволюция! Я — будущее! А ты...! Грязный, примитивный, но ИДЕАЛЬНЫЙ образец! Такая ярость... такая воля к разрушению! Ты должен был сломаться! Леон, тяжело дыша, не отвечал. Он видел, как по настоящему сумасшедший начинает метаться по комнате, круша остатки мебели. Протокол «Прометей» усиливал не только тело, но и эмоции. И сейчас боль и унижение переплавлялись в неконтролируемую агрессию. Картер был ослаблен. Обезоружен на один глаз и одну руку. Но бой не был окончен. Он перешёл в новую, ещё более опасную фазу — схватку с раненым, обезумевшим зверем, который уже не думал, а лишь чувствовал слепую потребность уничтожить. Осознание молнией пронзило мозг Леона: «Слишком опасно. Не пересилить, можно только перехитрить». Картер, обезумевший от боли и ярости, больше не был человеком — он был человекообразным тайфуном, сметающим все на своем пути. Его атаки потеряли всякую форму и стали чистой, неконтролируемой демонстрацией силы. Он не бил — он крушил. Его кулак, промахнувшись по голове Леона, оставил в бетонной стене кратер с паутиной трещин. Нога, пропахнувшая мимо, отправила тяжелый стальной станок в груду искрящегося хлама. Потолок рушился, с него сыпалась штукатурка, когда Картер, рыча, раскачивал массивную балку. Стол был разломан пополам ударом локтя, диваны — разорваны в клочья и отброшены к стенам. Леон был как тень в эпицентре этого хаоса. Он не останавливался ни на секунду, его движения были резкими, экономичными. Он нырял под сокрушающие взмахи, отскакивал от летящих обломков, чувствуя, как воздух свистит у его виска. Каждое уклонение давалось с усилием, отнимая драгоценный кислород. Но в эти микроскопические паузы, когда Картер вкладывал всю инерцию в провалившийся удар, Леон отвечал холодной сталью. Его пистолет не умолкал. Это не были слепые выстрелы в надежде на чудо. Каждый хлопок был точным и прицельным. Пуля рикошетила от бронированного плеча, оставляя глубокую борозду. Другая впивалась в бедро, заставляя Картера спотыкаться. Третья царапала ребра, добавляя к его ярости струйку свежей крови. Леон методично ослаблял его, превращая разъяренного быка в израненного, истекающего кровью зверя. Щелчок. Сухая, зловещая тишина после грохота выстрелов. Звук пустого магазина был громче любого взрыва. Картер замер на мгновение, и звериная ухмылка тронула его окровавленные губы. Он понял. Леон, не теряя темпа, отбросил бесполезный пистолет. Его взгляд метнулся по сторонам, выхватывая из хаоса обломков оружие. Это был обломанный под углом лом, торчащий из исковерканного станка. Стальной палель с грязным, заострённым концом. Бой мгновенно перешел в новую, еще более смертоносную фазу — ближнюю. Теперь между ними было не больше метра. Картер обрушил на Леона град ударов. Леон парировал ломом, и воздух наполнился скрежетом металла о кость и сдавленными стонами. Он не мог полностью избежать атак. Боковой удар скользнул по его ребрам, вырвав из легких короткий выдох боли. Второй пришелся по плечу, и он почувствовал, как онемела рука. Но это были не решающие раны. Это была цена, которую он был готов платить, чтобы оставаться в игре, чтобы искать ту единственную, последнюю возможность. Он отступал, маневрировал, принимая незначительные удары, но его глаза, холодные и расчетливые, продолжали искать слабину в броне чудовища — то самое поврежденное плечо, которое теперь было багровым и неестественно перекошенным. Воздух свистел в легких, как сквозь пробитую броню. Картер, опираясь на колено, пытался встать. Его тело было изуродовано пулями, а из плеча сочилась алая жила. Он поднял взгляд на Леона, и в его глазах, помимо боли, вспыхнул странный, почти клинический интерес. — Скажи... — его голос был хриплым шепотом, вырывающимся сквозь сжатые зуба. — Они... всех так ломают? Делают из людей... таких же... пустых... убийц? Вопрос повис между ними, острый и неожиданный. Он вонзился в Леона глубже любого ножа. Но на его лице не дрогнул ни один мускул. Ответ был краток и произнесен с ледяным спокойствием, пока его пальцы сжимали рукоять стального обломка. — Они не делают. Они находят. Уже сломанных. В тот же миг, на последнем слове, Леон рванулся вперед. Это не был разбег — это был точный, молниеносный выпад. Он не целился в сердце или горло. Острие лома со всей силы вонзилось точно в то самое разрушенное плечо Картера, с глухим, влажным хрустом уходя вглубь почти наполовину своей длины. Картер не закричал. Из его горла вырвался короткий, свистящий стон, а тело выгнулось в неестественной судороге. Но его нервная система, уже на автопилоте, сработала в ответ. Здоровая рука, будто плеть, с силой, рожденной чистой агонией, ударила Леона в грудь. Леон почувствовал, как сдались кости. Его отбросило назад, и он влетел в стену с такой силой, что штукатурка осыпалась дождем. В глазах помутнело, в ушах зазвенело. Сознание пыталось уплыть в тихую, темную воду. Он видел, как Картер медленно, словно подкошенный дуб, рухнул на пол. «Не сейчас. Двигайся». Он сгребал волю в кулак. Оттолкнувшись от стены, он рухнул на четвереньки. Каждый вдох обжигал огнем. Он не шел — он полз, оставляя на пыльном полу кровавую полосу. Его цель — прямоугольник света в конце коридора, выход. И его взгляд, затуманенный болью, но ясный изнутри, был прикован к неподвижной груде мышц, что была Картером. Он полз к спасению, но в его голове, с каждым скребущим движением, эхом отзывался тот самый вопрос. «Пустых... убийц?»

От лица Ады

Шаг вправо, хлёсткий удар каблуком в коленную чашечку. Хруст, и первый солдат с криком падает. Ада не даёт ему опомниться — захват головы, резкий поворот. Треск. Тишина. Второй солдат, воспользовавшись моментом, почти прижал её к стене, но его выстрел лишь обжёг рукав её платья. Она поймала его руку с автоматом, провернула вокруг своей оси, заломив сустав, и вырвала оружие. Два точных выстрела в упор. Тело осело на пол. Она стояла, тяжело дыша, прислушиваясь. И сквозь звон в ушах до неё донеслись звуки из-за стальной двери. Не просто выстрелы — это была какофония разрушения. Глухие, сокрушительные удары, от которых дрожали стены, яростный рёв, больше похожий на звериный, и... его голос. Сдавленный, хриплый, но полный той самой упрямой решимости, которую она узнавала из любого шума. Он там. И он бьётся с ним. Мысль пронзила её, как ток. Весь её холодный расчёт, вся выверенная тактика мгновенно сгорели в огне этого осознания. Леон был там, по ту сторону двери, один на один с тем, кто был сильнее его. И он держался. Нет времени на скрытность. Нет времени на изящные решения. Из дальнего конца коридора высыпала новая группа — шестеро солдат, поднявших оружие. Ада не стала искать укрытия. Она ринулась навстречу шквальному огню, двигаясь зигзагом, используя каждую складку рельефа, каждую выступающую панель. Её движения стали резче, быстрее, почти отчаянными. Она не обезвреживала — она уничтожала. Один выстрел — солдат с разбитым шлемом падает. Рывок вперёд, кувырок под летящей очередью, короткая очередь из отобранного автомата — двое отбрасываются назад. Она чувствовала, как пуля прожигает ткань на бедре, но боль была лишь далёким фоном. Её мир сузился до коридора, ведущего к двери. Каждый сокрушённый враг был шагом к ней. Каждая секунда, выигранная в этом безумном штурме, была секундой, отвоёванной у смерти, которая могла ждать Леона в той комнате. Она не думала о плане, что будет, когда она окажется там. Она думала только о том, чтобы успеть. Успеть ворваться в его ад и встать с ним плечом к плечу, как он когда-то встал за неё в том лесу. Последний солдат рухнул, сраженный точным выстрелом в щель между шлемом и бронежилетом. Ада стояла, опираясь на косяк, ее грудь вздымалась от напряжения. Воздух в коридоре был густым от дыма и запаха крови. И в этой внезапно наступившей тишине она поняла — за дверью тоже все стихло. Сердце на мгновение замерло. Слишком тихо. Она, не раздумывая, наклонилась к одному из тел, обыскала карманы и вытащила ключ-карту. Ее пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали. Она приложила карту к считывателю. Индикатор мигнул зеленым, и массивная дверь с глухим стуком отъехала в сторону. Дым и запах озона ударили ей в лицо. Комната была превращена в руины — опрокинутая мебель, развороченные панели, следы пуль и... кровь. Много крови. И тогда она увидела его. Леон. Он не лежал. Он полз. Медленно, мучительно, отталкиваясь локтями и коленями по окровавленному полу, он двигался к двери. Его одежда была изорвана, лицо залито кровью из рассеченной брови, одна рука неестественно вывернута. Но в его глазах, под полуприкрытыми веками, все еще тлела та самая упрямая искра воли. «Жив», — пронеслось в ее голове с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Она не крикнула, не окликнула его. В два шага она преодолела расстояние, разделявшее их, и, опустившись на одно колено, сильными, уверенными движениями подхватила его под мышки. — Встань, — ее голос прозвучал не как просьба, а как приказ, низкий и собранный, не оставляющий места для возражений. — На ноги, Кеннеди. Мы уходим. Она взяла на себя большую часть его веса, чувствуя, как его тело, напряженное от боли и адреналина, отзывается на ее поддержку. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. В этот момент, держа его, почти нечувствующего тяжесть в своих руках, Ада поняла — она не просто пришла за своим агентом или ценным активом. Она пришла за ним. И теперь, любой ценой, она вытащит его отсюда. Путь от базы «Икаруса» до безопасного дома в Сазерленд-Грине был подозрительно легким. Ни засад, ни погонь, лишь пустынные горные дороги, озаренные холодным светом луны. Эта тишина висела за спиной давящим грузом, словно за ними наблюдали, позволяя уйти. Но сейчас анализировать это было некогда. Войдя в прохладную, аскетично обставленную гостиную, Ада почти донесла Леона до большого кожаного кресла, прежде чем его ноги окончательно подкосились. Он тяжело рухнул на подушки, испачкав дорогую кожу кровью и пылью. Она молча принялась за работу: аптечка, антисептики, бинты. Её пальцы, быстрые и точные, очищали раны, накладывали повязки. Леон сидел, зажмурившись, стиснув зубы, чтобы не застонать от жгучей боли. — Зачем? — его голос прозвучал хрипло, нарушая тишину. Он открыл глаза и смотрел прямо на неё, пока она обрабатывала глубокую рваную рану на его ребрах. — Зачем ты полезла в самое пекло? Я бы... как-нибудь... сам выбрался. Ада не подняла взгляда, сосредоточенно затягивая узел. —Не обольщайся, Кеннеди. Я всего лишь вернула долг. Ты отвлёк солдат в лесу — я вытащила тебя из их логова. Мы в расчёте. Леон тихо, с болью, рассмеялся, и это вызвало новый приступ кашля. —Долг? — он покачал головой. — У нас что, бухгалтерская книга на двоих? «Ада Вонг должна Леону Кеннеди: одно спасение. Кредит погашен». — Именно так, — её ответ был отточенным и холодным, как лезвие. Но, делая очередную перевязку, она нажала чуть сильнее, чем было нужно. Леон резко дернулся, шипя от боли. —Ай! Чёрт... — Не двигайся! — её голос резко повысился, впервые за весь вечер в нём прорвалось раздражение. В её глазах, обычно таких нечитаемых, вспыхнули зелёные искры. — Если хочешь истечь кровью здесь и сейчас — продолжай вертеться. Я не для того тащила твою бесчувственную тушу через горы, чтобы ты умер на моём полу от банальной кровопотери. Сиди смирно. Он замолчал, удивлённо глядя на неё. Эта вспышка эмоции была куда искреннее всех её предыдущих, отточенных фраз. И в этой искренности сквозь злость и раздражение он уловил нечто иное — ту самую тревогу, которую она так яростно пыталась скрыть. Тишина снова повисла в комнате, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине и его сдавленным дыханием. Боль притупилась до ноющей, и в этой тишине мысли лезли в голову, неотвязные и острые. — Ада, — начал он, глядя в потолок, чтобы не видеть её ускользающего взгляда. — Этот «Повелитель». Картер говорил, что ты на него работаешь. Он чувствовал, как её пальцы на секунду замерли на бинте, который она закрепляла у него на груди. Затем движение продолжилось с прежней, бесстрастной точностью. — У Картера было много интересных теорий, — её голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Не всем из них стоит верить. — А чему стоит? — Леон повернул голову, поймав её взгляд. — Хоть чему-то? Хоть одному слову, что ты когда-либо говорила? Кто он? Чего он хочет? И почему ты, из всех людей, связалась с тем, кто коллекционирует вирусы, как другие — марки? Она отложила бинт и взяла следующую упаковку, её движения были выверенным ритуалом, за которым можно было спрятаться. — В нашем мире редко бывает выбор между хорошим и плохим, Леон. Чаще — между плохим и необходимым. Мои причины... мои. — Твои причины? — он с силой выдохнул, и боль в ребрах напомнила о себе. — Мои друзья гибнут, города горят, а у тебя — «твои причины»! Это не ответ, Ада! Это плевок в лицо всем, кто... — он запнулся, не решаясь договорить. ...кто тебе верил. — Никто не просил тебя верить, — она парировала, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Я никогда не давала тебе повода. Ты сам его придумал. Ты сам наделил меня какими-то качествами, которых во мне нет. — Я не придумывал! — его голос сорвался, и он попытался приподняться, но её рука резко легла ему на плечо, с силой прижимая к креслу. — Я видел! Я видел тебя в Раккуне, в Испании! Я видел, как ты рискуешь не ради денег! Там, под землей, когда ты солгала своему нанимателю ради меня... это что, тоже было «необходимым»? На её лице на мгновение мелькнула тень чего-то настоящего — усталости, раздражения, боли. Но тут же исчезла, сметенная ледяной волной самоконтроля. — Это была ошибка. Сентиментальность. Слабость, за которую я чуть не заплатила слишком высокую цену. И которую не намерена повторять. Леон смотрел на неё, и его бесила не только её скрытность. Его бесило её упрямое, фанатичное отрицание той части себя, которую он видел собственными глазами. — Значит, всё это... всё, что между нами было... это просто цепочка ошибок и долгов? — спросил он, и его голос стал тихим и усталым. Ада встала, отойдя от кресла, её силуэт вырисовывался на фоне огня. Она снова была призраком, тенью, ускользающей в ночи. — Между нами ничего не «было», Леон, — её голос донёсся до него, безжизненный и окончательный. — Была работа. Были пересекающиеся интересы. Иногда они совпадали. Иногда — нет. Всё. Не ищи там того, чего нет. Она повернулась и вышла из гостиной, оставив его одного с болью, невысказанными вопросами и горьким осадком от осознания, что стена между ними была не просто из секретов и лжи. Она была из того самого холодного, неумолимого камня, который она называла «необходимостью». И против этой стены он был бессилен. Прошло несколько минут, прежде чем Ада вернулась в гостиную, неся стакан воды. Она ожидала увидеть его спящим или хотя бы прикрывшим глаза, но вместо этого замерла на пороге. Леон сидел в том же положении, неподвижно уставившись на пляшущие в камине языки пламени. Отблески огня скользили по его осунувшемуся лицу, подчеркивая глубокую усталость в глазах, которая была куда страшнее любой физической боли. — Я сказала, тебе нужен отдых, — её голос прозвучал резче, чем она планировала. — Чем быстрее ты восстановишься, тем быстрее... — Дай мне пистолет, — тихо прервал он её, не отводя взгляда от огня. Воздух в комнате словно застыл. Ада на секунду остолбенела, но ни один мускул не дрогнул на её лице. — Зачем? — спросила она, отставляя стакан в сторону. Голос ровный, аналитический, будто он попросил передать соль. — Хочу застрелиться, — так же просто и без всякой интонации ответил Леон. Внутри у неё всё сжалось в ледяной ком. Но внешне — лишь легкое сужение глаз. — Это несмешная шутка, Кеннеди. Ты теряешь кровь, у тебя болевой шок. Он медленно повернул к ней голову. И она увидела в его взгляде то, что заставило её похолодеть. Там не было истерики, не было вызова. Лишь пугающая, кристально чистая уверенность, смешанная с такой бездонной усталостью и отчаянием, что её собственное дыхание на мгновение прервалось. — Я не шучу, Ада. — Его голос был тихим, почти шепотом, но каждое слово било точно в цель. — Я устал. Ото всего этого. От бесконечной войны, в которой я никогда не хотел участвовать. От трупов, которые падают за мной шлейфом. От того, что меня используют, как расходный материал. От того, что каждый, кто пытается мне помочь, кончает так, как тот парень сегодня. — Он снова посмотрел на огонь. — У меня никогда не было выбора. Ни в Раккуне, ни после. Мне навязали эту жизнь. И сейчас... сейчас у меня есть выбор. Один-единственный. И я хочу его сделать. Дай мне пистолет. Он говорил не как человек в состоянии аффекта. Он говорил как тот, кто всё для себя решил. И впервые за долгие годы Ада Вонг почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Её броня из прагматизма и контроля дала трещину, и сквозь неё прорвался леденящий ужас. Ужас от осознания, что он не просто может умереть. А что он хочет этого. И что она, со всем своим арсеналом, может быть бессильна это остановить. Ада сделала шаг вперёд, её тень накрыла его, но не смогла затмить пустоту в его глазах. — Самоубийство — это не выбор, это капитуляция, — её голос прозвучал резко, почти жёстко. — Если ты так устал от этой роли — смени её. Инсценируй смерть. Исчезни. BSAA спишет тебя в потери. Ты можешь уехать куда угодно. В какую-нибудь страну, где нет зомби и безумных корпораций. И жить. Просто жить. Он горько усмехнулся, и это прозвучало печальнее любого стона. — Жить? Прятаться, ты хотела сказать. Смотреть через плечо, бояться каждого шороха, что это Крис или Ханниган вышли на мой след. Строить новую личность на костях старой. Это не жизнь, Ада. Это другая тюрьма. Просто с более красивыми видами из окна. — Это лучше, чем ящик в земле! — в её голосе впервые зазвенели нотки отчаяния, которые она тут же попыталась подавить. — С каких пор тебя вообще волнует, что со мной будет? — он посмотрел на неё с искренним, почти детским недоумением. — Ты вернула долг. Спасла меня. Мы в расчёте. Твоя миссия выполнена. Теперь мы чужие. И то, как я распоряжусь своей жизнью, тебя больше не касается. Каждое его слово било точно в цель, выбивая из-под неё почву. Он использовал её же логику, её же холодные конструкции против неё самой. Ада замерла. Её броня трещала по швам. Все её аргументы были прагматичными, но он отверг их. Все её отговорки — исчерпаны. Он загнал её в логический тупик. Она медленно выдохнула, и когда заговорила снова, её голос был непривычно тихим и лишённым всякой защиты. — Да. Мы в расчёте, — подтвердила она, и эти слова дались ей невероятной ценой. — И как чужая... я не могу тебя остановить. Её рука медленно потянулась к тыльной части пояса, где в скрытой кобуре лежал компактный пистолет. Она извлекла его. Металл холодно блеснул в свете камина. — Но прежде чем я его тебе отдам... — она замерла, сжимая рукоятку, её пальцы побелели. В её глазах бушевала война — между годами вышколенного контроля и тем новым, ужасающим чувством, которое она больше не могла отрицать. Она не могла позволить ему это сделать. Но и не могла найти слов, чтобы его отговорить. Все слова были уже сказаны, и все они оказались пустыми. Она протянула оружие. Но не вкладывала ему в руку, а просто держала на открытой ладони, как бы давая ему последний, мучительный шанс передумать. Её взгляд, обычно такой нечитаемый, теперь был полён молчаливой, отчаянной мольбы, которую она никогда бы не смогла озвучить. Леон медленно, почти церемонно, протянул руку к холодному металлу пистолета, лежащему на её ладони. Его пальцы были в сантиметре от рукоятки, когда Ада резким, почти вырывающим движением, отдернула руку. Она развернулась к нему спиной, пряча оружие за спиной, и сделала шаг прочь от кресла. Её плечи были напряжены до предела. — Хватит шутить, — его голос прозвучал сдавленно и устало. — Отдай. Она не отвечала. Стояла, глядя в потухающие угли в камине, но не видя их. Его слова эхом отдавались в её сознании. «Чужие... В расчёте...» Он был прав. По всем её внутренним, годами выстроенным правилам, она должна была выполнить его просьбу и уйти. Но её рука отказалась повиноваться. — Я... не стану тем, по чьей вине умрёт ещё один человек, — наконец проговорила она, и её голос прозвучал приглушённо, будто сквозь вату. Это была не её логика. Это было что-то иное, глубинное и иррациональное. Леон снова горько усмехнулся. —Как выборочно это работает. Ты можешь с лёгкостью оставить меня умирать в Ракунне или отправить под пули в лесу, но вручить мне оружие, чтобы я сделал это сам — уже перебор? Это какая-то новая, изощрённая форма лицемерия, Вонг? Или твоя безупречная логика дала сбой? Он попытался приподняться, опираясь на подлокотник, и его лицо исказила гримаса боли, но взгляд не отпускал её. — Просто скажи. Скажи, почему ты не хочешь, чтобы я умер? — его голос стал тише, но приобрёл пронзительную остроту. — Если я для тебя просто чужой, если мы «в расчёте», то моя смерть должна быть лишь мелкой, незначительной деталью. Статистикой. Так почему ты не можешь просто отдать пистолет и уйти? Ада сжала рукоятку оружия так, что металл впился ей в ладонь. Он загнал её в угол. Он требовал ответа, которого у неё не было. Вернее, он у неё был, но он был настолько чудовищным и неудобным, что она отказывалась себе в нём признаваться. Признаться в этом означало снести одну из главных несущих стен её собственной идентичности. Она стояла, повернувшись к нему спиной, безмолвная и недвижимая, впервые в жизни не зная, что сказать и что делать. Все её маски были сорваны, оставив лишь оголённое, уязвимое нутро, которое она так яростно защищала. И этот простой вопрос — «почему?» — висел в воздухе, тяжелее любого оружия. Ада медленно повернулась к нему. В её глазах не было ни жалости, ни прежней ледяной маски — лишь холодная, безжалостная ясность. — Твой «выбор» — не сила, Кеннеди. Это банальная трусость. — Её слова ударили его, как пощёчина. — Ты не хочешь покончить с болью. Ты хочешь сбежать от неё. Как последний мальчишка, который ломает игрушку, потому что не может с ней справиться. Она сделала шаг вперёд, и её тень снова накрыла его. — И да, твоя смерть станет для меня проблемой. BSAA спишет тебя в потери, но «Икарус» — нет. Картер увидел в тебе шедевр. Они будут рыть землю, чтобы найти того, кто довёл тебя до такого конца. И их расследование приведёт прямиком ко мне. Ты своим «выбором» повесишь на меня вечную охоту. Леон смотрел на неё, и в его измождённых глазах читалось горькое разочарование. Так вот в чём дело. Всегда лишь прагматика. — Но это... — Ада запнулась, её голос на мгновение сдал, став тише. — Это не главная причина. Она отвернулась, чтобы не видеть его взгляда, и её следующие слова прозвучали так тихо, что он едва их разобрал. — Я просто... не хочу, чтобы ты умер. Она не сказала «потому что». Не сказала «я люблю тебя» или «ты мне дорог». Она оставила эту фразу висеть в воздухе — голой, уязвимой и многозначительной. Это был не долг. Не расчёт. Это было нечто иное, чему у неё не было названия и что она не могла объяснить даже себе. Леон молчал, глядя на её спину. Его собственное желание уйти куда-то испарилось, сметённое шквалом противоречивых чувств. Она снова сыграла с ним, но на этот раз её ход был странным, почти искренним. Он запутался окончательно. — Я... — его голос сорвался. Он закрыл глаза, чувствуя, как адреналин окончательно покидает его, оставляя лишь пустоту и усталость. — Я не знаю, чего хочу. Кроме одного. Чтобы ты была рядом. Не как тень, не как союзник поневоле. А просто... чтобы была. Но я знаю, что это невозможно. Он не требовал ответа. Он просто констатировал факт, полный безнадёжной горечи. Ада стояла неподвижно, слушая его слова. И внутри у неё, в том самом тёмном и тщательно охраняемом уголке души, куда она боялась заглядывать, что-то отозвалось тихим, щемящим эхом. «Привязалась...» — пронеслось в её сознании с пугающей ясностью. «Чёрт возьми. Я и правда привязалась к этому упрямому, саморазрушительному идеалисту.» Она не сказала этого вслух. Не повернулась. Она просто продолжала смотреть в потухающий камин, чувствуя, как призрачное тепло его слов и ледяной холод её собственного одиночества ведут свою безмолвную войну у неё за спиной. Леон откинулся на спинку кресла, словно из него вынули стержень. Глаза его были закрыты, но напряжение в плечах наконец-то начало отпускать. — Ладно, — тихо, но отчетливо произнес он. — Ты права. Прятаться — не выход. Но и возвращаться в стойло к БСАА... я не могу. — Он открыл глаза, и в них застыла новая, холодная решимость. — Я ухожу. Буду работать один. Найду каждый осколок «Амбреллы», каждый след «Икаруса»... и сотру их в пыль. Но... — он с ироничной усмешкой посмотрел на свою израненную руку, — сначала, пожалуй, стоит немного прийти в себя. Ада, все так же стоя спиной, позволила себе легкую, почти незримую улыбку. Гордость? Облегчение? Она и сама не могла определить. — Наконец-то в твою непробиваемую голову просочилась здравая мысль, — прокомментировала она, и в ее голосе снова зазвучали привычные нотки насмешки. — Неужели светильник разума зажегся в этой темноте? — Иди к черту, — беззлобно бросил он, но в его тоне слышалась усталая благодарность. Помолчав, он добавил уже серьезно: — А еще... я хотел бы, чтобы ты работала со мной. Воздух в комнате снова застыл. Ада медленно обернулась, ее брови удивленно поползли вверх. — Со мной? — переспросила она, и в ее голосе прозвучало неподдельное изумление. — Ты только что едва не совершил суицид, а теперь предлагаешь деловое партнерство? Твое когнитивное искажение принимает пугающие масштабы, Кеннеди. — Но затем, к его удивлению, ее тон смягчился на грани шутки. — Хотя... признаю, было бы интересно. Устроить несколько адских дней нашим общим «друзьям». Воодушевленный этой крохой согласия, Леон попытался сесть прямее. —Значит, брось его. Брось этого «Повелителя». Работай на себя. На нас. Мы можем... Он не успел договорить. Все признаки мягкости исчезли с ее лица, сметенные привычной, железной маской. Ее взгляд стал отстраненным и непроницаемым. — Нет, — ее голос прозвучал окончательно и бескомпромиссно. — Это невозможно. И снова она оказалась в том самом тупике. Стояла на краю, заглянув в возможность другой жизни, но связанная по рукам и ногам невидимыми цепями долга, страха или чего-то еще, чего он понять не мог. Стена между ними, которую он почти почувствовал рушащейся, снова выросла до небес, холодная и непреодолимая. — Почему? — его голос снова набрал громкости, но теперь в нём звучала не боль, а ярость от бессилия. — Почему ты не можешь просто уйти от него? Я же не требую, чтобы ты была со мной в одной упряжке 24 часа в сутки! Хотя, чёрт... — он с силой провёл рукой по лицу. — Я просто хочу, чтобы ты перестала быть пешкой в его игре! Чтобы ты не работала на того, кто, не моргнув глазом, уничтожит весь мир ради своей коллекции! — Мои мотивы тебя не касаются, — отрезала Ада, её взгляд снова стал остекленевшим и далёким. Она пыталась отстроить стену, но он уже видел, что за ней что-то есть. — Или... — её губы тронула привычная, язвительная ухмылка, маска вернулась на место, — ...ты ревнуешь? Боишься конкуренции? Он посмотрел на неё, и ответ вырвался у него сам собой, бездумно, на грани отчаяния и издёвки над самим собой: — А что, если и да? Тишина. Ухмылка Ады застыла и медленно сползла с её лица. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читалось чистейшее, неподдельное изумление. Она ожидала его злости, сарказма, очередной попытки докопаться до сути. Но не этого. Не этого простого, оголённого признания, пусть и высказанного с вызовом. Леон и сам, кажется, был ошарашен собственными словами. Он отвёл взгляд, чувствуя, как жар приливает к его щекам. Это была не та правда, которую он собирался озвучивать. Это была другая, более глубокая и неудобная. Они оба замолчали, застигнутые врасплох этим нелепым, неловким и в то же время страшно откровенным обменом. Тупик, в который они зашли, оказался не из-за нежелания говорить, а из-за того, что они наконец сказали нечто настоящее, и теперь не знали, что с этим делать. Воздух сгустился, наполнившись всем невысказанным, что висело между ними годами. Ада заставила себя рассмеяться — лёгким, прозрачным, абсолютно фальшивым смехом, который должен был отгородить её от его слов, как бронестекло. — Очаровательно, — произнесла она, снова надевая маску безразличия. — Ты теряешь кровь, и твоё воображение начинает выдавать весьма... сентиментальные картины. Давай закончим этот разговор. Тебе нужен отдых, а мне — тишина. Она сделала шаг к выходу, но его голос, тихий и стальной, остановил её. — Хватит. Леон смотрел на неё, и в его глазах горела не злость, а усталое, почти физическое отвращение от этой бесконечной игры. — Хватит кружить, Ада. Я устал от этого танца. — Он сжал челюсти, собираясь с мыслями. — У меня к тебе один вопрос. Всего один. Ответь на него честно, и я больше никогда не буду тебя об этом спрашивать. Я отстану. Я... забуду. Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в её защиту. — Этот «Повелитель»... он держит тебя на цепи? Угрожает тебе? Или... — он чуть заметно дрогнул, — ...тебе там, с ним, правда нравится? Он не спрашивал о её чувствах к себе. Он спрашивал о её рабстве. И в этом заключался последний, отчаянный шанс понять — является ли она сообщницей тьмы по своей воле, или же у неё, как и у него, просто нет выбора. От этого ответа зависело всё — сможет ли он когда-нибудь вычеркнуть её из своего сердца, или в нём навсегда останется червоточина надежды. Ада замерла на пороге. Её спина, всегда такая прямая и неуязвимая, на мгновение сгорбилась под невидимой тяжестью. Тишина затянулась, и в ней слышалось лишь потрескивание углей и его напряжённое дыхание. Она медленно обернулась. И впервые за все эти годы Леон увидел в её глазах не маску, не игру и не насмешку. Он увидел усталую, израненную правду. — Цепь? — её голос был тихим и безжизненным. — Нет, Кеннеди. Не в привычном понимании. Угрозы? Они... тоньше. Это не пистолет у виска. Это знание. Знание того, что случится, если я попытаюсь сойти с пути. С другими. С тобой. Она посмотрела прямо на него, и в её взгляде было что-то от того доктора Кендэса — та же обречённость. — А нравится? — она горько усмехнулась, и это был самый искренний звук, который он слышал от неё. — Нет. В этом аду ничего не может «нравиться». Это необходимость. Единственный способ выжить и... сохранить хоть что-то. Теперь ты доволен? Она не стала ждать его ответа. Не стала смотреть, как её слова осядут в нём. Сделав свое последнее, страшное признание, Ада развернулась и вышла из гостиной, её шаги бесшумно растворились в темноте коридора. Леон остался один. Гулко стучало сердце. Он получил свой ответ. Правдивый, без прикрас. И теперь он понимал — её цепь была страшнее любой стальной. Она была сплетена из долга, страха и какой-то чудовищной ответственности, которую он не мог постичь. И он знал, что не отстанет. Не забудет. Потому что её «необходимость» стала и его собственной. Теперь его война велась не только против «Амбреллы» и «Икаруса». Она велась за её свободу. (Сделал главу особенно длинной по сравнению с другими и решил немного раскрыть глубину двоих героев. Дальше история пойдет своим чередом. Ведь у Леона появилось много целей и сможет он их выполнить или нет. Узнаете в следующих главах! Спасибки за прочтение, а также извините за задержку глав)