Наследие Амбреллы

Леон пришел в сознание медленно, как будто всплывая со дна темного, теплого озера. Первым делом он почувствовал не боль, а ее призрак — глухую, ноющую память в мышцах и костях. Он осторожно пошевелил плечом, ожидая знакомого, острого укола, но вместо этого ощутил лишь скованность, как после хорошей тренировки. Слишком быстро. Слишком неестественно быстро. «Значит, не показалось... В том фургоне меня не просто починили. Меня... модифицировали», — холодная мысль заставила его нахмуриться. В этот момент в гостиную вошла Ада. В полумраке комнаты, освещенной лишь тлеющими углями в камине, ее силуэт казался еще более загадочным. В одной руке она держала бокал с темно-рубиновым вином. Ее движения были плавными, как всегда, но, заметив, что он не спит, она на мгновение замерла. Почти неуловимо. Но он поймал этот короткий миг замешательства. — Я начинаю думать, что у тебя не просто дар к выживанию, а какой-то договор с самим дьяволом, — произнесла она, подходя к камину и ставя бокал на стол. Ее голос был ровным, но в нем сквозила легкая, аналитическая насмешка. — Пуля в плече, сломанные ребра, сотрясение... а на тебе — лишь синяки, которые уже желтеют. Даже для тебя это подозрительно быстро, Кеннеди. Леон с трудом приподнялся на локте, смотря на нее с саркастической ухмылкой. —А ты, я смотрю, провела тщательный осмотр, пока я был без сознания. Надеюсь, я тебя не разочаровал? Вместо ответа она просто подняла бокал и сделала небольшой глоток, ее взгляд скользнул по его торсу поверх края стекла. Этот спокойный, изучающий взгляд заставил его внутренне смутиться, но наружу он выдал лишь новую порцию бравады. — Ладно, хватит о моих прелестях, — он сел, опершись спиной о диван. — Вопрос на миллион: почему ты все еще здесь? Обычно к этому моменту от тебя и след простывает. Уже некуда бежать? Ада медленно опустила бокал. —У меня есть примерно день, — ответила она с деловой непринужденностью, как будто обсуждала расписание поездов. — Пока не прибудет транспорт. Так что наслаждаюсь вынужденным отпуском. Она снова подняла бокал, но на этот раз ее взгляд, темный и неотрывный, задержался на его лице. Леон почувствовал, как по его шее разливается легкий жар. Он ненавидел, как она это делает — одним лишь взглядом заставляя его чувствовать себя уязвимым. — Ну, раз уж ты решила задержаться, — он жестом указал на бокал, — не предложишь составить компанию? Или ты предпочитаешь пить в одиночестве, любуясь на спящих мужчин? Уголок ее губ дрогнул в слабом подобии улыбки. —Компания меня не испортит. Мне, в принципе, без разницы. Она повернулась и тем же плавным, беззвучным шагом направилась на кухню за вторым бокалом, оставив Леона в странной смеси раздражения, смущения и необъяснимого предвкушения. Ада вернулась с еще одним бокалом. Она налила вина — темно-красная струя с тихим шепотом заполнила хрусталь — и протянула его Леону. Когда он взял бокал, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Мимолетное, случайное прикосновение, но в тишине комнаты оно прозвучало громче любого слова. Оба испытали странный, почти электрический разряд. Леон почувствовал, как по его руке пробежали мурашки, а Ада, обычно безупречно контролирующая каждое движение, на долю секунды задержала руку, прежде чем отвести свою. В воздухе повисло неловкое, звенящее напряжение. Чтобы разрядить обстановку, Ада первой нарушила молчание, сделав глоток вина. —Кстати, готовься к визиту гостей, — произнесла она, глядя в пламя камина. — Думаю, твои друзья уже забеспокоились. Клэр... или твой друг Крис. Прошло достаточно времени, а ты не вышел на связь. Они не из тех, кто просто смирится с этим. Леон мрачно хмыкнул, разминая плечо, которое уже почти не болело. —Рацию у меня отобрали еще в том лесу. Так что да, возможно, ты права. Он сделал большой глоток вина, чувствуя, как по телу разливается тепло. —Но мне плевать, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная горечь. — Я с ними больше не связан. Хотя... — он замолчал, глядя в бокал, — да, они все еще дороги мне... Ада наблюдала за ним с тем самым аналитическим интересом, который сводил его с ума. —Интересно... — начала она, и в ее голосе зазвучала опасная игра. — А что, если ваши пути пересекутся на поле боя? Ты — вольный стрелок, разрушающий объекты, которые правительство, возможно, уже считает своими. А они — доблестные служаки, выполняющие приказ. Сможешь ли ты поднять на них руку, Кеннеди? Леон медленно повернул к ней голову. Его взгляд стал тяжелым и по-настоящему злым. —Не смей даже предполагать такое, — прошипел он. — Я сделаю всё возможное, чтобы этого никогда не случилось. Они — единственное, что осталось... человеческого в этой всей чертовой мясорубке. Он отставил бокал и снова откинулся на спинку дивана, закрыв глаза, давая понять, что разговор окончен. Но ядовитое семя, которое она бросила, уже упало в почву. Теперь он будет думать не только о врагах, но и о тех, кого может невольно превратить в своих противников. Уголки губ Ады поползли вверх, складываясь в ту самую загадочную, самодовольную ухмылку, которая сводила Леона с ума. Она не смотрела на него, её взгляд был прикован к танцующим языкам пламени, будто она видела в них отголоски какой-то своей, скрытой шутки. Леон не сводил с неё глаз. В тишине дома, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев и тихим звоном хрусталя, её присутствие ощущалось особенно остро. Они были одни. Двое самых опасных и одиноких людей на свете, сидевших в комнате и просто пивших вино, как старые... кто? Друзья? Враги? Сообщники? Искушение было слишком велико. Вино согревало, тишина расслабляла, а её близость будто гипнотизировала. — Слушай, насчёт альянса... — снова начал он, его голос прозвучал глубже обычного в этой тишине. Он даже не успел закончить мысль. Ада медленно, как змея, повернула к нему голову. Ухмылка исчезла. Её взгляд был абсолютно плоским и безжизненным. — Мы закончили этот разговор ещё вчера, — отрезала она. Её голос был тихим, но в нём не осталось ни капли игривости или винного тепла. Это был лёд. Чистый, несгибаемый и окончательный. Она отпила из своего бокала, снова повернувшись к камину, демонстративно разрывая зрительный контакт. И снова между ними повисла тишина. Но на этот раз она была тяжёлой и неловкой, наполненной грузом всех невысказанных слов, всех старых обид и той одной, мучительной правды, что она бросила ему накануне. Они сидели в двух шагах друг от друга, но разделённые целой пропастью из секретов, долга и того самого «невозможно», которое Ада возвела между ними как неприступную крепость. Леон с силой поставил бокал на стол. Хрусталь звякнул, едва не треснув. Год за годом подавляемое разочарование, злость и боль от её постоянных уходов прорвались наружу. — А что, собственно, вчера закончилось, Ада? — его голос прозвучал резко, нарушая хрупкую тишину. — Тот момент, когда ты решила быть хоть чуточку честной? Или тот, когда снова надела свою корону изо лжи и сделала вид, что ничего не было? Он резко встал, надвигаясь на неё. Его тень накрыла её, но она даже не дрогнула, продолжая смотреть на огонь. — Не начинай, Леон, — её голос был предупреждающе тихим. — Я устал от этой игры! — он не слушал. — Ты появляешься, когда тебе что-то нужно, дразнишь намёками, а когда я пытаюсь докопаться до сути, ты просто... исчезаешь! Как призрак! Может, хватит? Может, хватит бегать? В ярости он протянул руку, чтобы схватить её за плечо, заставить повернуться, посмотреть на него. Это была ошибка. Её рука — быстрая, как удар кобры — метнулась вверх и с силой отбила его руку. Хлёсткий шлепок ладонью по его запястью прозвучал оглушительно громко. — Не смей меня трогать, — прошипела она. Теперь она смотрела на него, и в её глазах горел холодный, смертоносный огонь. Вся её расслабленность испарилась, сменившись готовностью к бою. — Почему? — рыкнул он, не отступая. — Потому что твой загадочный «хозяин» запретил тебе общаться с посторонними? Или потому что боишься, что если я дотронусь, твоя броня треснет? — Я предупреждаю тебя в последний раз, — её голос стал низким и зловещим. Она медленно поднялась с кресла, выпрямившись во весь рост. — Отойди. Но Леон уже не мог остановиться. Годы обид и невысказанного требовали выхода. — Или что? — он рассмеялся, горько и вызывающе. — Ты прикончишь меня? Как всех остальных на своём пути? Ну так давай! Покажи, на что способна идеальная солдатка «Повелителя»! Они стояли нос к носу, грудь вздымалась от ярости. Воздух между ними искрился от ненависти, разочарования и той опасной, невысказанной страсти, что всегда таилась под поверхностью их противостояния. Это уже была не беседа. Это была битва. Это была не драка, а взрыв. Взрыв летевших лет невысказанных обид, подавленного желания и чистейшей, животной ярости. Леон рванулся вперёд, пытаясь схватить её за руки, но Ада изогнулась, как угорь, и её каблук со всей силы врезался ему в голень. Боль пронзила ногу, но лишь подлила масла в огонь. Он, рыча, повалил её на диван, но она не сдавалась, её ноги обвились вокруг его талии, пытаясь перевернуть и задушить. — Я тебя ненавижу! — выдохнул он, едва удерживая её запястья, прижатые к кожаному ложу. — Ненавижу за каждую твою ложь, за каждое исчезновение! — А я тебя презираю! — её голос был хриплым шепотом, полным яда. Её тело выгибалось под ним, пытаясь вырваться. — Презираю за эту твою вечную, наивную веру в то, что мир чёрно-белый! За то, что не можешь принять меня такой, какая я есть! — Какой? Лживой шлюхой, что продаётся тому, кто больше заплатит? — плюнул он словами, зная, что это больно, и желая причинить боль. Она замерла на секунду, и в её глазах вспыхнула такая раскалённая обида, что ему стало почти страшно. —Да! Именно такой! И это всё, что ты когда-либо от меня получишь, Кеннеди! Всё, на что ты способен — это ныть и пытаться переделать меня под свои святые идеалы! Она с силой дернулась, и ему едва хватило сил удержать её. Они оба тяжело дышали, их лица были в сантиметрах друг от друга. Запах её духов смешался с запахом его пота и крови, всё ещё сочащейся из старых ран. — Я не пытаюсь тебя переделать! — его голос сорвался, потеряв всю ярость, осталась лишь хриплая, отчаянная усталость. — Я пытаюсь достучаться до тебя! До той, что была в Испании! До той, что солгала своему хозяину ради меня! — Её не существует! — крикнула она ему в лицо, и в её крике прозвучала неподдельная боль. — Я её уничтожила! Потому что она была слабостью! А слабость в нашем мире — смерть! — Тогда убей меня! — он наклонился ещё ближе, его лоб почти упёрся в её. — Сделай это сейчас! Докажи, что ты так же холодна, как притворяешься! Если я — твоя слабость, избавься от меня! Он ослабил хватку, давая ей шанс. Его шея была открыта. Её руки были свободны. Ада замерла. Её грудь вздымалась, глаза, полные гнева, были прикованы к его лицу. Её пальцы сжались в кулаки, дрожа от напряжения. Она смотрела на него, на этого упрямого, саморазрушительного мужчину, который видел в ней то, чего больше не существовало. Она не нанесла удар. Вместо этого её сжатые кулаки медленно разжались. Всё напряжение разом ушло из её тела, и она бессильно опустила голову на кожаную обивку, закрыв глаза. Она проиграла эту битву. Не физическую — ту, что велась внутри. Они лежали так, в гробовой тишине, слыша лишь тяжёлое, прерывистое дыхание друг друга. Гнев испарился, оставив после себя лишь оголённые нервы, боль и невыносимую, мучительную близость. Леон тяжело дышал, всё ещё не в силах оторвать взгляд от неё. Адреналин и ярость, кипевшие в крови, ещё не утихли, но теперь к ним примешалась другая, дикая и неуправляемая волна — страсть. Он видел, как вздымается её грудь, как в её тёмных глазах, всего секунду назад полных ненависти, теперь пляшут отблески камина и что-то ещё — смущённое, разгорячённое, живое. Они смотрели друг на друга, застывшие в этом хрупком, опасном перемирии, и тишина между ними сгущалась, становясь густой и сладкой, как мёд. И тогда он, не думая, не рассчитывая, подчиняясь лишь слепому импульсу, наклонился и прижался губами к её губам. Это не было нежностью. Это было продолжением их драки, их спора, их вечной войны — только на другом языке. Грубый, почти яростный поцелуй, в котором смешались вкус вина, слёз и крови. Ада на мгновение застыла, её тело напряглось... а затем ответило. Её пальцы впились в его плечи, не отталкивая, а притягивая, её губы отвечали ему с той же отчаянной силой. Он длился вечность и мгновение одновременно. Мир сузился до жара её губ, стука собственного сердца и гула в ушах. Потом Леон резко, почти грубо, оторвался. Он поднялся с дивана, его движения были резкими и угловатыми, будто он бежал. Он прошёл к столу, схватил свой бокал и залпом выпил оставшееся вино, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Он стоял спиной к ней, пытаясь перевести дух и осмыслить, что же сейчас произошло. Что это было? Капитуляция? Новая форма манипуляции? Или то, чего он боялся больше всего — нечто настоящее, прорвавшееся сквозь все их барьеры? Ада лежала на диване, прикрыв глаза тыльной стороной ладони. Её губы горели. Внутри всё переворачивалось. Она, всегда всё контролирующая, потеряла контроль. И самое ужасное было в том, что часть её... не хотела его возвращать. Никто из них не понимал, что только что случилось. Но оба знали — что-то сломалось. И назад пути не было. Леон поставил пустой бокал на стол. Звук отозвался неестественно громко в напряжённой тишине. Он не смотрел на неё, уставившись в тёмное окно, за которым таился предрассветный час. — Я ухожу, — прозвучало глухо, больше констатация факта, чем объявление. — Через пару часов. Солнце встанет — и меня не станет. Он повернулся, ожидая увидеть её насмешливый взгляд, колкий комментарий, очередную стену. Но Ада продолжала лежать на диване в той же позе, словно не слышала. Её рука всё так же прикрывала глаза, лишь чуть заметно подрагивал указательный палец. Она слышала каждый его звук. Игнорирование было её единственной тактикой, последним бастионом против той бури, что он поднял в ней одним своим поступком. — Начну с малого, — продолжил он, больше говоря сам с собой, пытаясь вернуть хоть какую-то твёрдость в голос. — Найду ту контору, что возила образцы для «Икаруса». Потом... посмотрим. Он ждал. Хоть слова. Хоть насмешки. Хоть выстрела в спину. Любой реакции, которая вернула бы их в привычные, хоть и болезненные, рамки вражды. Но в ответ была лишь тишина. И эта тишина говорила громче любых слов. Она означала, что тот поцелуй значил что-то. Что-то, с чем она не могла и не хотела справляться. Его уход был для неё не поражением, а спасением. Избавлением от необходимости что-то решать, что-то чувствовать, что-то признавать. Леон медленно вздохнул, повернулся и направился к двери, ведущей в спальню, чтобы собрать хоть какие-то вещи. Он оставлял за спиной не врага и не союзника. Он оставлял после себя рану. И часть его надеялась, что эта рана будет хоть немного болеть и у неё.