Мой гениальный злодей

Возвращение на базу «Щита» было похоже на похоронную процессию. Ликующие возгласы товарищей, встречавших успешные миссии, обошли Лекса стороной. Его провели по длинным стерильным коридорам прямиком в кабинет командира Риггса. Риггс, мужчина с лицом, высеченным из гранита, не кричал. Его тихий, холодный голос был куда страшнее. — Провал, Картер. Чистейшей воды провал, — он буравил Лекса взглядом. — Цель не нейтрализована, проект не уничтожен. Единственное, что ты сделал — подарил ему повод для очередной параноидальной лекции о нашей «некомпетентности». — Сэр, — Лекс старался держать спину прямо, но внутри все сжималось. — Я... я хотел бы уточнить данные целеуказания. Проект «Генезис-7»... это бионические протезы? Разве это опасно? Комната замерла. Риггс медленно поднялся из-за стола. — Твоя задача — выполнять приказы, Картер. Не анализировать их. Вейл — угроза. Он играет с огнем, нарушая каждое этическое и юридическое правило, какое только можно представить. То, что он там выращивает в своих пробирках, может быть оружием. Может быть чумой. Мы не можем этого допустить. Понятно? В его тоне не было места сомнениям. Только железная уверенность. — Понятно, сэр, — автоматически ответил Лекс. — Отбой. На следующем брифинге я ожидаю от тебя предложений, как исправить этот позор. Свободен. --- В своей каптерке, больше похожей на монашескую келью, Лекс скинул тактическую форму и рухнул на койку. Тело гудело от усталости, но мозг отказывался отключаться. Перед глазами стояло лицо Вейла. Не злобное, не торжествующее. Уставшее. Искаженное болью, когда он смотрел на разлитые реактивы. Лекс ворочался, вдавливая подушку. Вопрос, который он не посмел задать Риггсу вслух, грохотал в его черепе: «Как? Как можно захватить мир, выращивая людям новые руки и ноги?» Это не складывалось. В досье Вейла не было ни терактов, ни вымогательств, ни попыток свергнуть правительства. Были только украденные ресурсы, нелегальные лаборатории и очень вредный характер. И его проект... Впервые за всю жизнь Лекс усомнился не в своей способности выполнить приказ, а в правильности самого приказа. Где-то под песками пустыни Гоби, в полной, давящей тишине, Дамьен Вейл заваривал чай. Новая лаборатория была меньше предыдущей, бетонный бункер, лишенный каких-либо окон. Воздух пахл озоном и стерильной чистотой. — АИДОС, — его голос гулко отозвался в пустоте. — Статус калибровки инкубаторов. Из встроенных динамиков раздался ровный, синтезированный голос, лишенный эмоций, но безупречно вежливый. — Инкубаторы откалиброваны. Температурный режим стабилен. Готова к загрузке новая партия образцов стволовых клеток, донор L-17. Примечание: запасы питательной среды Alpha-9 составляют 42%. Рекомендую разместить заказ. — Сделай это. И перенеси все данные по нейронной инжекции в протокол «Прометей». — Выполнено. Доктор Вейл, вы не проводили стандартный медицинский осмотр в течение 127 часов. Зафиксировано повышенное мышечное напряжение в области плечевого пояса. Вейл тяжело вздохнул, отпивая чая. Горечь разлилась по языку. — Это не в твоих протоколах, АИДОС. — Мои протоколы включают заботу о вашем физическом состоянии для поддержания максимальной продуктивности. Одиночество и отсутствие вербальной социальной коммуникации являются стресс-факторами. Могу я предложить воспроизвести архивные записи академических дискуссий? Вейл с горькой усмешкой посмотрел на ближайший монитор. «Вербальная социальная коммуникации». Даже ИИ, созданный им самим, фиксировал его неестественное существование. — Нет, АИДОС. Не стоит. От тех дискуссий остался лишь неприятный осадок от осознания, насколько скучен научный истеблишмент. Он подошел к новому, еще пустому биореактору, положил ладонь на холодное стекло. Тишина была настолько громкой, что в ушах звенело. Он вспомнил горящие глаза того юнца, Лекса. Глупого, разрушительного, но... наполненного какой-то дикой, животной жизнью. В этой лаборатории не было даже этого. — АИДОС. —Я слушаю, доктор. —...Забудь. Просто... продолжай мониторинг. Он остался один. С тишиной, с своими мыслями и с призраком назойливого щенка, который неожиданно оказался единственным живым существом, с которым он говорил за последние несколько недель. И от этого осознания одиночество стало еще острее.