Eclipse

Хёнджин в ужасе раскрыл глаза, в ушах звенело. Он мог запомнить номер машины, которая уже давно скрылась за поворотом, или попытаться разглядеть лицо водителя, но его внимание от начала и до конца было приковано к тому, в чьем теле теперь была дыра от пули. Некогда белоснежная рубашка постепенно багровела в районе живота, а ее владелец прижимал ладонь к месту ранения. Феликс, закрывший собой Суми и принявший в себя пулю, несмотря на боль, умудрялся ровно стоять на ногах и осыпать стрелка потоком отборной брани. Хёнджин оторопел и застыл на месте не в силах сдвинуться. Его взгляд метнулся на Суми, прижимавшую ладони к лицу и содрогавшуюся от рыданий, а после — вернулся к Феликсу. В то же мгновение Хёнджин осознал: Феликс принял на себя выстрел, который мог стать смертельным для Суми; он, не думая ни секунды, был готов пожертвовать своей жизнью ради нее. Перед ним был теперь не прежний Феликс, соратник по вынужденным обстоятельствам, а настоящий герой. В Хёнджине вспыхнуло чувство вины, смешанное с восхищением. Он не успел бы защитить Суми, но это сделал Феликс. Отойдя от секундного шока, Хёнджин бросился к Ли и поддержал его за локоть. Пальцы Феликса, сжимавшие ткань рубашки, побелели от напряжения, по его бледному лицу стекали капли пота. А кровь из раны продолжала течь и течь, что сказывалось на состоянии. Феликс уже с огромным трудом удерживал свой вес на ногах, а веки становились неимоверно тяжёлыми, норовя поскорее закрыться. Он не мог долго ждать. Ему срочно нужно было оказать медицинскую помощь. Отбросив волнение и начав смотреть на ситуацию с холодной головой, Хёнджин перекинул одну руку Феликса через свое плечо, а свободной ладонью надавил на его ладонь, закрывающую ранение, в попытках не дать выйти больше крови. — Суми! — крикнул он, чтобы та вышла из оцепенения и послушала его. — Позвони Минхо и скажи, чтобы ехал в мою квартиру. Ты меня поняла? Суми с учащенным сердцебиением, находясь в настоящей истерике, кивнула и трясущимися пальцами потянулась к телефону. Набрать нужный номер ей удалось не сразу. Тем временем Хёнджин почти что тащил Феликса к своей квартире. До больницы они бы вряд ли успели доехать, не говоря о том, чтобы дойти, а вот до апартаментов, располагавшихся совсем рядом, добраться быстро было выполнимо. К тому же Минхо, которому смело можно было доверить жизнь, точно разберется с пулевым ранением и не даст Феликсу умереть. — Эй, чудище, — намеренно так обратился к нему Хёнджин, — не теряй сознание. — Ты совсем ахуел? — в своей манере, не теряя живости, ответил ему Феликс. — Я живучая мразь. Не радуйся, не сдохну от какой-то там пульки. — Буду надеяться. Этих слов Феликс не услышал. Его глаза закатились, и он провалился в темноту. Вновь он открыл глаза уже в помещении. Если точнее, то в светлой гостиной. Феликс лежал на белом диване, по его мнению, пижонском, вперившись взглядом в не менее пижонскую люстру над головой. Где-то там слышался голос Хёнджина, уговаривавшего Суми посидеть в комнате и перестать плакать. А вот голос Минхо был слишком хорошо различим — тот стоял прямо рядом с ним и избавлял его от рубашки. — Впервые за годы решил надеть рубашку, называется, — запричитал Феликс. — Теперь только на тряпки сгодится. — Так ты ещё можешь говорить, — усмехнулся Минхо. — Давай тогда наживую тебя резать? Конечно же, это было шуткой. Которую Феликс, отошедший от болевого шока и прочувствовавший весь фонтан ощущений после попадания пули в его тело, не оценил. По его коже, казалось, пот стекал водопадом, а ужаснейший жар в районе раны постепенно отсылал сознание в беспамятсво. И хотя Феликс ещё мог держать глаза открытыми, мыслительная функция окончательно покинула его, оставляя после себя только бред, который почему-то не стремился вылетать из его рта. — Сними с него штаны, — раздалось над ухом, и в то же самое мгновение Минхо сделал инъекцию в участок кожи с боку от ранения. — Я ввёл ему анестетик с эпинефрином. Усыпить не получится, седативное я не взял. Все эти слова были адресованы далеко не Феликсу, и он было никак не придал им никакого значения, однако все-таки зацепился за первую фразу. А когда Хёнджин потянулся к ремню на его брюках, Феликс все же начал бредить. — Куда?! Я невинный ангелочек, целованый только солнцем, куда ты тянешь свои руки?! — завопил он. Однако, разглядев лицо Хёнджина, который все равно стянул с него элемент одежды, смягчился. — Не, ты, конечно, в моем вкусе, но не при Минхо же... — Не волнуйся, это все бред на фоне боли, — сквозь смех пояснил Минхо, начиная извлечение пули. — Хотя в чем-то он был прав — действительно, солнечный. Феликс более ничего говорил, неотрывно смотря на горевшую люстру. Это несомненно радовало Минхо, который, свернувшись в три погибели, проводил ему операцию. Без ассистентов, правильного освещения и аппаратуры было немного сложно, но не невыполнимо. Хотя, безусловно, если бы датчик, следящий за сердцебиением, просигнализировал об остановке сердца, было бы славно. Но Минхо надеялся, что до этого не дойдёт, Феликс же сильный. Хёнджин непрерывно следил за махинациями Минхо и дыханием Феликса в течение всего времени. В голове одновременно было пусто и роилась куча мыслей. К чему-то дельному он так и не пришёл, если не считать мимолетного желания опуститься перед Феликсом на колени, как только тот сможет нормально функционировать. Феликс спас Суми. Единственного, ради кого жил Хёнджин все эти годы. Кто бы мог подумать, что однажды случится то, где он сам будет бессилен, а принесет спасение тот, кого он раньше терпеть не мог? И если Феликсу вздумается перешагнуть за черту жизни, то Хёнджин собственноручно достанет его из могилы. И как так сложилось, что Хёнджин больше к нему не испытывал ничего дурного. Абсолютно ничего. Теперь в нем зародилось чувство признательности, которое безвозвратно потянет его дальше. Туда, где Феликс будет мелькать в каждом дне. Внезапно раздался голос Минхо, стягивающего медицинские перчатки и утирающего пот со лба. Феликс лежал с закрытыми глазами. — Всё. Жить будет, — устало вздохнув, произнес он. — Надо переложить его на кровать. Только аккуратно. Бери за ноги, а я — за руки. Через недовольное мычание Феликса они крепко схватились за него по обе стороны и медленно перенесли его в спальню. Кровать у Хёнджина по размеру была президентская, с соответствующим по удобству матрасом. И Феликс никогда бы не подумал, что хоть раз в своей жизни сможет полежать на такой хотя бы несколько секунд. Рана на животе, затянутая швами, из-за передвижения слегка закровоточила, и Минхо, увидев это, ругнулся про себя. — Не давай ему активно двигаться в течение пары дней, а лучше недели, — обратился он к Хёнджину. — Если разойдутся швы — обоих придушу. А пока можешь найти обезбол. Когда действие анестетика спадёт, Феликсу будет очень несладко. Хёнджин бодро кивнул и удалился из спальни. Минхо тем временем осмотрел повязку, немного пропитавшуюся кровью, и, убедившись, что красная жидкость больше не вытекает, собирался уйти. Но Феликс вцепился в его руку. Его открытые веки дрожали в напряжении, а глаза выглядели стеклянными. Феликс с огромным трудом заставлял себя смотреть на Минхо. В горле пересохло, и чтобы быть услышанным, он дернул его за запястье, приближая к себе. — Это Чан.. бин, — донеслось до уха Минхо. Феликс обессиленно отпустил его руку. — Не говори никому о том, что произошло. Прошу. — Ты бредишь, — сглотнув вязкую слюну, пробормотал Минхо и, не желая больше ничего слышать, вышел из спальни, закрыв за собой дверь.

***

Тишина в квартире стала осязаемой. Хёнджин остался один — если не считать бессознательного тела на своей кровати и затихшей Суми в ее комнате. Девочка сегодня пережила мощнейший стресс: она почти стала жертвой, а на её глазах чуть не убили человека, который для нее с недавних пор начал что-то значить. Хёнджин надеялся, что она уснула крепким сном и не откроет глаза до утра, что ее не будут мучить кошмары, связанные с происшествием на реке Хан. Ему следовало поговорить с ней, самому успокоить и создать комфортные условия для сна, но он предоставил ее самой себе, оставив наедине со страхом. Хёнджин стоял в дверях спальни, сжимая в пальцах блистер с обезболивающим, и смотрел на Феликса. Тот дышал тяжело — вдохами через рот. Лунный свет, пробивающийся сквозь занавеску, выхватывал очертания его скул и живота, обрамленного белой тканью. Феликс казался хрупким и беззащитным — нелепо для человека, который несколько часов назад крыл Хёнджина и не только его матом, истекая кровью и при этом успевая шутить. Хёнджин медленно прошёл в комнату, опустился на пуфик у края кровати, который зачастую заменял ему обычную тумбочку, и уставился в одну точку на стене. Голова гудела от перенапряжения. Честно, Хёнджину хотелось, чтобы весь сегодняшний день оказался страшным, но сном. В мыслях созрел вопрос: как Феликс это сделал? Как без секунды на размышления успел сориентироваться и рвануть к Суми? Получается, тело сработало быстрее разума, и Феликс не переживал о том, что будет с ним, — только хотел стать живым щитом для Суми. Еще недавно Хёнджин думал о нем с неприкрытым презрением и раздражением: о его манере поведения, сумасбродности и умении превращать нормальный разговор в цирк. Он считал его легкомысленным, поверхностным и ненадежным. И эта оценка рассыпалась в прах. Теперь он переживал за его жизнь. «Я живучая мразь», — вспомнил Хёнджин слова Феликса, и на губах шевельнулась горькая усмешка. А затем появился еще вопрос: кто выстрелил? На ум приходил лишь один ответ — Затмение. А оттого, что целенаправленно стреляли в Суми, становилось жутко. И если конверт, полученный Хёнджином, был предупреждением, то вечер на реке Хан означал одно — Затмение начало действовать. А организация не остановится, пока банда Хёнджина, а заодно и Титаны Феликса, не потерпят крах. И этот крах подразумевал полное уничтожение, иначе ребёнка бы трогать не стали. От мысли о том, что Суми могла умереть, по всему телу Хёнджина пробежали мурашки. С языка шёпотом слетело «спасибо» в сторону спящего Феликса. Хёнджин не знал, сколько просидел в полузабытьи, прислонившись затылком к холодной стене, но в итоге позволил себе прикрыть глаза и провалиться в тягучую дрему. Спустя незначительное по меркам Хёнджина время, когда на деле же прошло несколько часов, с левой стороны кровати послышались болезненные стоны и шуршание простыни. Хёнджин вздрогнул и моментально вскочил со своего насиженного места, запнувшись об упавшие таблетки. Феликс же тем временем звучно кряхтел, пытаясь подняться на локти. При виде этого у Хвана глаза превратились в шары, и он выпалил: — Не двигайся! Тебе нельзя. Феликс обессиленно опять рухнул на кровать и тут же зажмурился от боли, пронзившей, казалось, все тело. Хёнджин в два шага оказался рядом с ним, а затем резко наклонился, заглядывая в его лицо. Феликс лежал неподвижно, теперь боясь малейше пошевелиться, его челюсть была плотно сжата, а на лбу проступила испарина. Долго не думая, Хёнджин поспешил на кухню за водой и на обратном пути поднял валявшийся блистер, после чего вручил таблетку и стакан Феликсу. — Как ты? — решился спросить Хван, забирая у него стакан и ставя его рядом на тумбочку. — Хуево, — одним словом описал свое состояние Феликс. — Как Суми? — и даже в такой момент продолжал думать о ней. — Испугалась, сейчас спит. Я поговорю с ней завтра. Феликс промычал и, удовлетворив свое любопытство, сомкнул веки. Хёнджин более не хотел мучить его вопросами и заставлять организм, который и так был на пределе, напрягаться, поэтому накинул на него одеяло и вернулся на прежнее место. Почему бы было не пойти в гостиную и поспать там на удобном диване, ведь Феликс был стабилен? Этим вопросом Хёнджин не задавался, считая своим долгом следить за состоянием того, кто спас жизнь Суми, с расстояния вытянутой руки. Он вновь уселся на пуфик, предугадывая, как ночь, проведённая на нем, потом скажется на его теле и самочувствии утром. Прикрыв глаза, Хёнджин прислушался к тишине в комнате, и на этот раз что-то в ней отличалось. Дыхание Феликса было слишком тихим, почти неразличимым, а значит, он дышал носом и, по всей видимости, не спал. Феликс понял, что не сможет больше лежать ещё за час до того, как решил пошевелиться. Тело превратилось в комок затекшей плоти: лопатки онемели, поясница горела так, будто под ней держали раскаленную сковордку, в икрах стояло вибрирующее покалывание. Королевский матрас теперь казался твёрже бетона. Сколько он вообще пролежал в этом положении? Часы или уже вечность? Феликс осторожно попытался приподнять таз, чтобы снять давление с крестца. Мышцы живота отозвались резкой режущей болью, и он замер, прикусив губу до крови. Швы натягивались при любом движении, и Феликс знал: если они разойдутся, то Минхо не станет церемониться и повторно зашьет его точно наживую. Но сил терпеть больше не было. Он уже не понимал, что болело сильнее — рана или этот тупой позвоночник. — Хёнджин... — Феликс впервые обратился к нему по имени без надменности и издевки. С надломленностью в голосе, словно сильно страдал. — Я уже не могу, не чувствую спину. Мне надо перевернуться или умереть, но хотя бы не в таких мучениях. Хёнджин тут же встрепенулся и оказался рядом, принимаясь осматривать его и обдумывать, что можно сделать. Дельных мыслей не было. — Может, потерпишь? Я боюсь потревожить твою рану, — сказал он, почесывая затылок. Самой разумной идеей было перевернуться на бок, но Феликсу такие движения были категорически запрещены. — Не потерплю! Мне плевать как, но помоги мне! — завопил Ли, впиваясь пальцами в простыню. Хёнджин долго смотрел на него, прижимая согнутый указательный палец к губам. Потом обошёл кровать, залез на нее, медленно приближаясь к Феликсу, и откинул с его ног одеяло. — Что ты... — начал было Ли, но не смог договорить. Хёнджин аккуратно подсунул одну руку под его плечи, а другую — под поясницу, приподнимая его бок ровно настолько, чтобы заменить часть матраса своим телом. И в момент, когда спина Феликса коснулась чужой груди, он невольно выдохнул. Теперь торс Хёнджина принимал на себя вес, снимая напряжение с затекших лопаток и поясницы. Феликс не знал: смеяться ему или плакать. Ведь, с одной стороны, он почувствовал облегчение, но с другой стороны, был не просто непозволительно близко к Хвану, а, черт возьми, прижимался к его телу своим и чувствовал его дыхание на своей шее. — Убери руку с живота, — раздалось у уха. — Но я не держу ее у раны, — парировал Феликс, ведь не мог никуда деть свою конечность, потому что вытянуть ее вдоль туловища теперь было невозможно. — Ты все равно создаёшь давление рядом с ней, — вздохнув, проговорил Хёнджин и, понимая, что с Ли спорить бесполезно, просто взял и откинул его руку на себя. В голове Феликса кружилась единственная мысль: почему тот сраный стрелок не убил его на реке Хан и заставил проходить сейчас через это? Ощущать тепло чужого тела было немыслимо. А при том, что это был Хёнджин, от стыда хотелось провалиться сквозь землю. Если бы за окном был день, то раскрасневшийся Феликс предстал бы во всей красе. Казалось, даже, боль от ранения ушла на второй план (хотя это, наверное, обезболивающее подействовало). А ещё Феликс прекрасно чувствовал, как билось сердце Хёнджина. Спокойно и размеренно, совсем не так, как колотилось собственное, и этот ритм почему-то нихера не успокаивал. — Господи, ну за что мне все это? — запричитал Феликс. — Ты наверняка видишь меня как жалкий кусок дерьма. — Нет, — тихо ответил Хван. — Я вижу только человека, который спас мою девочку и который сейчас страдает. На этом достаточно. От этих слов по Феликсу пробежала волна невозмутимости. Отчего-то былое рвение прогнать Хёнджина и соблюсти с ним дистанцию пропало. Теперь он умиротворенно закрыл глаза, принимая чужую помощь и думая: «Дают — бери». Через несколько минут его дыхание стало ровным — он провалился в глубокий, настоящий сон, впервые за эту ночь.

***

Утро наступило для Хёнджина слишком рано. В течение всей ночи он то проваливался в дремоту, то распахивал глаза. Немаловажную роль играл человек, лежащий впритык к нему, которого нужно было контролировать. И все же окончательно Хёнджин проснулся, когда забрезжил рассвет. Стоило ему продрать глаза, как жар распространился по всему телу. Поза, в которой он заснул, совершенно точно отличалась от текущей. Левую руку он не чувствовал, потому что она успела стать подушкой Феликса и жутко онемела. Другая же рука накрывала чужую ладонь. Но самым страшным было то, что Хёнджин прижимался носом к его шее. Слишком близко. И ведь он сам к нему и прилип! Если Феликс увидит сию картину, то точно забьёт на свою рану и набросится на него с намерением убить. Сонливость как рукой сняло. Хёнджин округлил глаза, осознавая катастрофичность своего положения. Он чувствовал чужое тепло своей кожей, слышал каждый вдох и улавливал тонкий запах пота. Нужно было срочно что-то делать, иначе эта кровать станет местом кровавого преступления. Хёнджин, едва дыша, приподнял голову, затем начал высвобождать руку из-под чужой головы, другой — придерживая Феликса за поясницу, чтобы аккуратно уложить его целиком на матрас. Когда дело было сделано, а ничего не подозревающий Феликс продолжал спать, Хёнджин смог выдохнуть с облегчением. Проведя пятерней по лицу и зачесав ею волосы, он чуть было не подумал влепить себе пощёчину, чтобы прийти в себя. Потому что сердце в груди, по ощущениям, вытворяло кульбиты. Хёнджин не понимал, что творилось с его сердцебиением. Неужели это все из-за столь близкого контакта с Феликсом? Хёнджин за все тридцать два года своей жизни ещё никогда подобного не испытывал. В голове начала появляться мысль за мыслью, и, поймав себя на последней, Хёнджин издал писк. А после взглянул на Феликса. Той мысли разрешили задержаться. Покинув спальню, Хёнджин первым делом умылся ледяной водой, не стирая оставшиеся капли с лица. Время было ранним, стоял выходной день, а значит, никаких планов не предвиделось. Что ж, придётся коротать часы всеми возможными способами. Следуя интуиции, Хёнджин заглянул в комнату Суми, и та, на удивление, не спала. Она сидела на кровати, закутавшись в одеяло, ее лицо было весьма опухшим и не выражало никаких эмоций. Оно казалось пустым — ни страха, ни облегчения, ни слез, которые она давно выплакала, — только усталость, от которой Хёнджину стало не по себе. Он остановился в дверях, не решаясь войти. Суми подняла на него опустошенный взгляд и произнесла: — Я во всем виновата. Эти слова ударили сильнее, чем если бы она задыхалась в истерике, как вчера. Хёнджина охватил холод, и он почувствовал, как внутри проросла вина. Он должен был быть с Суми, не должен был оставлять ее одну после пережитого. Но он провел всю ночь не с ней, и сейчас Суми в том, что Феликс получил пулю, винила себя. Хёнджин шагнул в комнату и опустился перед ней на колени, оказавшись ниже уровня ее глаз. Пальцы Суми почти незаметно дрожали, и он накрыл их своими, передавая родное тепло. — Нет, — сказал он твёрдо, смотря в ее глаза, — ты не виновата. Слышишь меня? — Но если бы он не пришёл ко мне в школу и я не предложила дойти до реки Хан, ничего бы не случилось! — ее голос сорвался, а по щеке скатилась одинокая слеза, которую утер Хёнджин большим пальцем. — Суми, не ты в него стреляла. Ты просто шла там, где шла, а он сделал свой выбор, — Хёнджин сжал ее руки крепче. — Выбор, за который я ему безмерно благодарен. Я уверен, что случись такое в любой другой день и время, он, не задумываясь, поступил бы так же. — Но... — она вновь хотела возразить. — Никаких «но», — прервал ее Хёнджин. — Здесь нет виновных. Но если ты хочешь найти одного, то вини во всем меня. Это я не пришёл к тебе на концерт, я не провел с тобой время, я стал первопричиной того, почему вы оказались на реке Хан. Суми всхлипнула и упала на кровать, закрываясь от Хёнджина одеялом. Она не винила его ни в чем, даже в том, что он не пришёл на ее выступление. Для нее это бесспорно было важным событием, но важнее всегда был и будет сам Хёнджин. Одного объяснения, которое она бы не посчитала оправданием, или хотя бы одного «прости» хватило бы ей, чтобы стереть остатки обиды. Хёнджин обвёл взглядом ее сжавшуюся под одеялом фигуру и сел на край кровати у ее ног. В горле застрял ком. — Прости за то, что не сдержал обещание, — проговорил он, положив ладонь поверх одеяла, где угадывалось ее колено. — Ты ведь так давно хотела, чтобы я побывал на твоём концерте, — на несколько секунд повисло молчание, после чего Хёнджин продолжил: — Из меня вышел плохой дядя для тебя. — Дядя? — Суми моментально вынырнула из своего кокона и вперилась в Хёнджина ошеломленным взглядом. — Ты серьёзно? — она проронила смешок, граничащий с истеричным, а после сорвалась на крик: — Я называю тебя папой с малых лет, и ты всегда позволял мне делать это! Ты всегда был рядом! Ты сидел со мной, когда я болела! Ты проверял мои домашние задания! Ты гладил меня по голове, когда я плакала из-за мальчиков! Все это ты делал для меня как отец. Так какого черта ты называешь себя моим дядей?! Или я для тебя всего лишь дочь сестры? Слезы стекали градом по ее лицу, но она не вытирала их и не убирала пряди волос, прилипшие к мокрым щекам. Она сидела напротив него, вся дрожащая, с трясущимися плечами и сжатыми кулаками, и смотрела на него так, будто от его последующих слов зависела ее жизнь. Хёнджин чувствовал ее пронзительный взгляд каждой клеткой своего тела, и он оседал тяжёлее любого груза, который он когда-либо носил на своих плечах. В глазах Суми застыла отчаянная и почти детская мольба: «Скажи, что я для тебя не просто племянница». — Нет, ты моя малышка. И пока ты позволяешь быть моей дочкой, я буду твоим папой, — почти что прошептал Хёнджин, будучи на грани. В его глазах точно так же стояли слезы. Суми сморщилась от нового всхлипа и вновь закрылась одеялом, превратившись в гусеницу в коконе. Хёнджину следовало тщательнее следить за тем, что вылетало из его рта, ведь одним неаккуратным и необдуманным словом он пошатнул весь мир Суми. И несмотря на то, что он смог исправиться, в этот раз Суми действительно была на него обижена и крайне доходчиво демонстрировала это. — Еще раз скажешь, что ты мне дядя, — донеслось из-под одеяла стальным голосом, — и я больше с тобой не заговорю. Понял? — Суми пнула его ногой в бок, чтобы уж точно до него дошла серьёзность ее слов. — Понял. Хёнджин с самого начала и до этого дня обдумывал свою роль для Суми. Несомненно, он любил ее — а как иначе? Он помнил, как Юджин рассказала ему о том, что беременна, как будто это было вчера. Помнил свою безграничную радость и неизмеримое счастье и точно знал, что станет для нее самым лучшим дядей. Но мог ли он заглянуть в будущее и посмотреть, как изменится жизнь каждого? Знал ли, что в один день Суми лишится обоих родителей, а он останется ее единственным родственником? Конечно нет. Хёнджин никак не мог предугадать, что дочь сестры будет на его попечении, что он станет тем, кто ее воспитает. Как бы ни была жестока судьба, Хёнджин ее принял. Любовь к Суми ни на каплю не поменялась, хотя, наверное, все же с каждым днем становилась сильнее и сильнее. Он сделал своим долгом все то, что делают родители для своих детей. Пытался ли он их заменить? Нет. Единственное, чего он хотел, — чтобы у Суми было то, в чем она нуждалась, чтобы она не чувствовала себя обделенной, ненужной и брошенной, чтобы знала, что она любима и желанна. Хёнджин никогда не просил благодарности, никогда не кичился тем, что поднял на ноги не своего ребенка, никогда не говорил Суми, что она ему за это что-то должна. И однажды она, не задумываясь, назвала его папой. Хёнджин не гнался за этим званием, потому что и не собирался занимать место ее отца, которое принадлежало Дохёну. Но Суми начала называть его папой. И Хёнджин позволил ей делать это. Она была слишком маленькой, чтобы понять семейные связи и обращения, но видя, как о ней заботился родной ей человек, как он оберегал ее и любил, сердце подсказало называть его именно так. И даже спустя годы, когда Хёнджин открыл ей горькую правду, рассказав о ее родителях, которых она совсем не помнила и которые ушли из жизни так рано и так несправедливо, Суми не изменила своему желанию и продолжила считать его своим папой. А почти к семнадцати годам из ее головы стёрлась пометка о том, что Хёнджин на самом деле приходился ей дядей. И в то время как Суми признавала его своим отцом, Хёнджин думал, что не заслужил этого. Он любил ее и делал для нее все безвозмездно, не ожидая от нее абсолютно ничего. Суми же наградила его. Но был ли он вправе принимать эту награду от нее и зваться ее родителем? Неважно, что было написано в документах, неважно, что на бумажках он числился ее опекуном и законным представителем, но мог ли он называться отцом, даже если этого хотела Суми? Если бы он только знал ответы на эти вопросы. Или если бы только понял, что он уже ее папа и навсегда им для нее останется. Из-за произошедших событий Суми была в недобром расположении духа, в плохом настроении, а Хёнджин ещё подлил масла в огонь. Расшатывать ещё больше нервы он ей не хотел, да и она была не в том состоянии, чтобы слушать, поэтому ему осталось покинуть ее комнату и ждать, когда она будет готова выйти. Не зная, куда себя деть, Хёнджин решил вернуться в свою спальню и проверить Феликса. То, что предстало перед ним, повергло в шок. Феликс пребывал на кровати в положении сидя. При виде этого у Хёнджина глаза на лоб полезли, а сердце подумало о том, что пора бы на покой. Ведь не дай бог у этого неугомонного человека рана откроется! Но не менее поражающей деталью было то, что по щекам Феликса стекали слезы. И явно не от боли в теле, поскольку лицо этого не выражало.