Мерзлая Казань

Боков ехал молча. Город за окном был серым, будто выжженным изнутри. Дворники скребли по стеклу, радио молчало. Камень лежал в кармане пальто. Участок встретил его привычной усталостью: гул ламп, запах перегретого кофе, старые папки, облупленные стены. В коридоре кто-то ругался с дежурным, где-то звонил телефон, кто-то кричал. Боков зашёл к следователям. — Мне дела по девчонкам надо — коротко сказал он. — Ты по последней? — поднял глаза мужчина, бледный в свитере. — Всё одно и то же. Боков сел, положил на стол сигареты. — Покажи. Тот достал из шкафа три папки, положил. Бумага старая, жирная от пальцев. Боков листал молча, пока взгляд не зацепился за строку в протоколе: «в правой руке зажат посторонний предмет — камень серого цвета». Он поднял глаза. — Шо за предмет? — Камни какие-то, — пожал плечами следак. — У двух. Разные по форме, но с царапинами. Один даже вроде как с рисунком, но эксперты ничего толком не сказали. Мол, природное. — Где эти камни сейчас? — На складе вещественных. Хочешь — проведу. Боков кивнул. Встал. Склад был за железной дверью в конце коридора. Тусклый свет, холод, запах старого железа и формалина. Парень достал коробку с маркировкой «Дело №34/А». Внутри — два прозрачных пакета. В каждом — по камню. Боков наклонился. Один — гладкий, почти чёрный, другой — с трещиной посередине. На каждом — еле заметные линии, будто символы, выбитые не человеком, а временем. Он достал свой, положил рядом. Боков Смотрел. Слишком точные совпадения, слишком одинаковое расположение — все были найдены в руках. Не случайность. Он провёл пальцем по полиэтилену, и внутри что-то кольнуло. — Это не просто убийства, — сказал он тихо. — Это кто-то делает с умыслом. Как обряд. Следак пожал плечами. — Обряд, не обряд — дело стоит. Девки из разных районов, между собой никак не связаны. Боков медленно убрал свой камень обратно в карман. — Связаны, — сказал он. — Просто ты пока не видишь, чем. Он вышел из склада. В коридоре стоял тот же запах пыли и кофе. Боков вернулся в кабинет. Лампочка под потолком мигала, гулко тянулся звук батарей. На столе — раскрытые папки, фотографии, протоколы. Он сел, потёр глаза, налил себе из чайника чая, закурил и думал. Три дела. Три девушки. Ни родства, ни общих знакомых, ни маршрутов. Разный возраст, разные районы, даже работа у каждой своя — продавщица, студентка, официантка. Всё будто случайно. Но Боков не верил в случайность. Он листал страницы снова, по кругу, вглядывался в фото, будто пытался увидеть между строк хоть что-то общее — деталь, выражение, царапину, след. Вроде ничего. Но было ощущение — тонкое, неуловимое, будто невидимая нить проходит через всех троих. Одна и та же поза рук. Один и тот же пустой взгляд. Один и тот же холод в лице, словно смерть пришла к ним одной рукой. На часах стрелки перевалили за восемь. В участке стало тихо, где-то хлопнула дверь, в коридоре послышались шаги, потом стихли. Боков остался один. Он собрал бумаги, аккуратно сложил, потушил лампу. За окном висел туман, жёлтые огни дворов мерцали сквозь снег. В гостиницу идти не хотелось. Слишком пусто там, слишком тихо. Он выругался себе под нос, накинул пальто и пошёл по улице. Через квартал — вывеска, старая, неоновая, мигающая красным: «Бар „Встреча“». Вывеска горела неровно, как будто сама уставала от жизни. Бар стоял на углу — облупившаяся вывеска, тёплый пар из дверей, запах жареного и дешёвого табака. Район был тот самый — кащеевский. Здесь Боков уже знал пару переулков, где ночью лучше не соваться. Внутри — тепло, полумрак, запах табака, водки и жареного мясо, столики тесно практически стоят между собой, музыка глухо льётся из колонок, дым стоит плотной пеленой. Почти все столы заняты. Кто-то пьёт с женщинами — руки на коленях, смех, щёки румяные. Другие сидят молча, смотрят в стаканы, будто там ответы. Боков выбрал место у стены — спиной к ней, чтобы видеть весь зал. Снял пальто, заказал у официанта: — Графин водки. И шо-нибудь горячее… Через десять минут принесли — парящий гуляш с картошкой, тарелка хлеба и графин с водкой. Он налил, выпил залпом. Горло прожгло, стало теплее. Минут через пять — лёгкий запах сигарет, знакомый, терпкий. Он поднял взгляд — и замер. Кащей. Спокойно, будто так и надо, подсел напротив. — Шо, — протянул Боков, чуть усмехнувшись, — снова за мной следишь? Кащей стряхнул пепел в пепельницу, — Приглядываю. Район-то мой. Боков молча налил себе ещё. — Ну вот и приглядывай, — сказал он. Кащей затянулся, задержал дым в лёгких, потом лениво выпустил его в сторону, глядя в окно. — Про убийства что-нибудь накопал? — голос был спокойный, но в нём чувствовалось напряжение. Боков поднял взгляд, потер шею. — Работаем. Всё не так просто, как кажется. Кащей прищурился, проводя пальцем по столу, будто обдумывал что-то неочевидное. — Что необычного? — спросил он, тише, почти вкрадчиво, не глядя на Бокова. — Да всё, — Боков выдохнул, словно сдерживал раздражение. — У всех троих в руках какие-то камни. Не просто булыжники, а будто с метками… знаками. Похоже на обряд. Но то, шо их убивают в одном месте, а потом привозят на твой район — это факт. И вот почему именно на твой, Кащей… кто ж тебя так, а? Кто ж тебя, Кащеюшка, не любит, м? Кащей хмыкнул, едва заметно усмехнувшись. — Таких много, ты ж знаешь. Но большинство меня уважают. Кто-то, может, решил проверить на прочность. Или отжать кусок, — он бросил взгляд в сторону окна, — Район жирный, не всем нравится, что он мой. Боков фыркнул, потёр переносицу. — А мне, блять, пока нихуя не понятно. Ни кто убивает, ни зачем. Нужно думать, шо тут у вас, сука, происходит. Шо меня из Москвы к вам вызвали. Он сделал паузу, затушил окурок в пепельнице и посмотрел прямо на Кащея. — Такое ощущение, шо всё это — не просто криминал, а какой-то спектакль. Только вот сценарий мы, походу, не читали. Официант подошёл, замер, потом неловко сказал: — Простите, может, вам удобнее сесть вместе? И, не дождавшись возражений, перенёс тарелки и графин со стола Кащея. Кащей только кивнул: — Ну вот, теперь всё по-человечески. Они выпили. Потом ещё. Разговор тек — коротко, без лишнего. Про город, про мороз, про тех, кого уже не вернуть. Время будто растянулось; за окнами темнело, бар пустел, а у них всё никак не заканчивался графин. Минут через тридцать Кащей сказал: — Пошли, покурим. Боков молча кивнул. Они вышли на улицу — холод ударил в лицо, снег скрипел под ногами. У входа стояли бок о бок, молча, глядя на редкие машины, что проезжали по узкой улице. Кащей прикурил, дал огонь Бокову. Дым смешался с паром дыхания, тянулся в небо. — Знаешь, — сказал Кащей, глядя куда-то в сторону, — не люблю, когда в моём районе женщины умирают. Особенно так. Боков ответил спокойно: — Тогда помоги, если что знаешь. Кащей усмехнулся, не глядя на него: — Помогу чем смогу. Боков медленно повернул голову. Их взгляды встретились — зелёный, острый и тёмный против серого, уставшего. Улица была почти пуста. Фонарь над баром моргал, бросая на снег тусклые пятна света. Кащей стоял близко — слишком близко, чтобы это можно было назвать просто разговором. Он сделал шаг вперёд, медленно, будто проверяя, как Боков отреагирует. Боков не отступил. Водка грела изнутри, и то ли от неё, то ли от того взгляда — всё вокруг стало чуть глуше, будто за стеной. Сигарета в руке дотлела, обожгла пальцы, но он не заметил сразу. Кащей смотрел прямо в глаза. Боков хотел отвести взгляд, но не смог — что-то тянуло, будто зацепило внутри. Боков чувствовал, как сердце бьётся чуть быстрее, а мысли путаются. Он пытался отступить, но почему-то не мог отвести взгляд от Кащея. Тот сделал шаг вплотную. Так близко, что дыхание смешалось, и Боков ощутил его запах — смесь сигаретного дыма, мокрой улицы и чего-то… непередаваемого, притягательного. Глаза зелёные, как хищник, взгляд тянул внутрь, не спрашивая. И вдруг этот момент — мгновенье, которое висело между ними целую вечность — обрушилось. Боков наклонился. Кащей не отпрянул. Сначала губы встретились робко, почти осторожно, как проверка. Затем ближе, увереннее. Два тела, два дыхания, смесь холода и тепла. Они молча шли к гостинице, шаги глухо отбивались по мокрому асфальту. Снег уже почти растаял, но холод всё ещё бил в лицо. В номере Бокова лампы давали мягкий, тёплый свет. Всё вокруг казалось почти нереальным после улицы: звуки города стихли, остались только дыхание и сердцебиение. Боков закрыл дверь, и на мгновение оба замерли, будто мир окончательно перестал существовать. Кащей шагнул ближе. Их тела встретились снова тепло и тяжесть дыхания смешались, руки автоматически нашли друг друга. Поцелуи стали длиннее, ближе, руки блуждали, исследуя, осторожно сначала, затем смелее. Боков скинул пальто — Кащей помог, соскользнувшей с плеч, и они едва не столкнулись в попытке освободиться от всего лишнего. Рубашка, майка, каждый предмет одежды падал на пол почти одновременно, как будто их тела уже знали, что дальше. Они замерли на секунду, глядя друг другу в глаза. Боков кинулся на Кащея, губы врезались в его губы, поцелуй был хищным, почти агрессивным, язык жёстко искал язык. Одна рука сжала ягодицу Кащея, проверяя пределы реакции, а другая скользнула вниз, прямо к его члену, сжимая, лаская через ткань брюк вызывая почти животный стон. Кащею было трудно оставаться невозмутимым: тело напрягалось, дрожь пробегала по плечам, спине, каждой мышце. Дыхание стало сбивчивым, ломким, смешалось с дыханием Бокова, словно два хищника, готовых рвануться друг на друга. Правая рука скользнула к поясу, пальцы ухватились за ремень, с силой потянув, чтобы ослабить застёжку. Ремень поддался, Боков расстегнул ширинку и запустил правую руку в трусы Кащея. Поцелуй был беспрерывным, он был грязным, глубоким, языки сталкивались, переплетались, жадно исследуя друг друга. Слюна смешивалась, дыхание сбивалось, стоны рвались из горла, тела плотно прижимались друг к другу. Пальцы правой руки скользнули по горячему члену, чувствуя твёрдость, пульсацию, вены под кожей. Пальцы исследовали мягкие волосы на лобке и мошонке, гладили, сжимали, вызывая дрожь по всему телу. Каждый стон, каждый вздрагивающий мускул отзывался на прикосновение. Боков резко отстранился на пару секунд, дыхание ломалось, глаза горели желанием. Боков медленно опустился на колени перед Кащеем, не отрывая от него взгляда. Его руки не отпускали член: одна сжимала ягодицу, направляя, другая скользила по члену, вызывая прерывистые, хриплые вздохи. Затем Боков опустился ещё ниже. Сначала он провёл языком, проверяя реакцию, вызывая резкий вздох Кащея, тело которого дернулось от удовольствия. Потом Боков взял член глубже, медленно, чувственно, сжимая губы и одновременно играя руками, держа ритм, подстёгивая каждую реакцию, каждый стон, каждую дрожь. Член Кащея был твёрдый, напряжённый, с крупной головкой, жилы выступали на стволе, выдавая каждое движение и каждую реакцию тела. Он был плотным и реагировал мгновенно: когда Боков обхватил его губами и руками, член дергался, слегка дрожал, реагировал на каждое движение губ и ладоней, на каждую дрожь ягодиц, на ритм толчков таза. Губы обхватили головку, язык резко, жадно скользил, исследуя, слизывая каждую каплю возбуждения, пока рука сжимала, гладко скользила по стволу. Боков медленно и уверенно проводил губами, посасывал, глубже, губы сжимались, язык скользил внутрь, вызывая резкий, почти животный стон Кащея. Каждое движение губ и языка, каждая прерывистая присоска отзывалась по всему телу, заставляя бедра дергаться, ягодицы сжиматься, грудь вздыматься. Член Кащея стоял твёрдый, горячий, и он дернулся вперёд, толкая его прямо в рот Бокова. Руки крепко вцепились в волосы, направляя голову, губы и язык. Боков, не сопротивляясь, принимал каждое движение, губы плотно сжимали член, язык скользил, высасывал, посасывал, ловя каждую каплю. Через пару секунд Кащея охватило животное возбуждение, он начал резко дергать руками за волосы Бокова, толкая член всё глубже и глубже, почти насильно входя в рот. Стоны вырывались громко, хрипло, смешиваясь с дыханием и стонами Бокова. Тело дрожало, бедра сами толкались, ягодицы напрягались, грудь вздымалась, а голос срывался в хриплый крик удовольствия. Каждое движение, каждый толчок, каждое давление — грязное, агрессивное. Боков ощущал пульсацию, тепло, твердость, жилы выступали на члене Кащея, язык работал без остановки, губы сжимались и отпускались, создавая ритм, от которого дрожало всё тело от удовольствия. Кащея было невозможно остановить: он толкал, трахал его рот, громко стонал, а Боков, губы и руки сжимая и одновременно надрачивал и себе, полностью отдавался моменту, усиливая интенсивность каждого толчка. Боков почувствовал, как его собственный член начал отвечать на это, он провёл рукой по себе, сжимал, двигал, добавляя собственное удовольствие, при этом продолжая контролировать удовольствие Кащея, подталкивая, заставляя дрожать, стонать и выгибаться. Собственное желание Бокова не оставляло в покое. Левую руку, которая раньше играла с ягодицей или держал член, он перевёл на себя, обхватил свой член, твёрдый и пульсирующий, и начал медленно, но решительно дрочить. Каждое движение рук сочеталось с губами: правая рука продолжала работать с членом Кащея, гладко сжимая, скользя по стволу, а левая рука двигалась по собственному члену, сжимала, тёрла, добавляя ощущений. Его дыхание сбивалось, стоны становились хриплыми, прерывистыми, почти животными. Таз Кащея дергался, бедра толкались, ягодицы сжимались, стоны сливались с дыханием и стоном Бокова, который теперь дрочил себе, губы плотно обхватив член, язык жадно скользил, соединяя два источника возбуждения в одно животное, грязное и полное удовольствия действие. И с диким, почти звериным стоном, Кащея сорвало. Член напрягся, жилы отчетливо выступили, горячая сперма вырвалась, брызнула во влажный рот Бокова, растекаясь по губам и языку. Каждое движение губ, каждое давление и присоска губ Бокова делали оргазм максимально сильным, почти болезненно приятным, а тело дрожало от полного, животного отклика. После того, как Кащея кончил, его тело всё ещё дрожало, таз дергался, бедра непроизвольно толкались. Он не мог остановиться: член всё ещё стоял, напряженный, жилы рельефно выступали. И тогда он с дикой, почти животной смелостью легонько постучал кончиком по губам Бокова, чувствуя, как его возбуждение отзывается всем телом. Боков, даже с усталыми руками и губами, не отстранился, губы задергались, а дыхание стало прерывистым, хриплым. Кащея снова подталкивал себя к нему, вводя член чуть глубже, губы обхватили кончик на мгновение, медленно и дерзко, создавая смесь контроля и подчинения, страсти и наглости. После взрыва страсти они оба рухнули на кровать, тела ещё дрожали, дыхание было тяжёлым и сбивчивым. Пот стекал по коже, грудь поднималась и опускалась. Кащею было странно и непривычно: он смотрел на Бокова, пытаясь собрать мысли, не понимая до конца, что это было. Сердце ещё стучало, мышцы были напряжены, и странная смесь смущения и возбуждения билась внутри. Боков же понимал всё: каждое движение, каждый стон, каждый отклик тела Кащея оставил в его сознании ясный отпечаток. Он смотрел на него, дыхание ещё прерывистое, тело дрожало от остаточного напряжения, и в этой тишине он понял одно: он хочет Кащея, полностью и без сомнений. На удивление, Кащею это понравилось. Он почувствовал странное, тёплое возбуждение, смешанное с лёгким смущением, но одновременно с этим — притяжение, которое было почти осязаемым. Он позволил себе расслабиться, прижался к Бокову, и оказалось, что это ощущение — лежать голым рядом, с запахом и теплом тела другого, с осознанием того, что только что произошло — приятно. Через несколько минут дыхание обоих выровнялось. Боков уснул первым — перебрал с водкой, да и усталость взяла своё. Кащей последовал за ним, не успев даже укрыться. Кащей проснулся под утро. Было около пяти. В комнате стояла густая тишина, за окном лениво сыпал мелкий снег. Боков спал крепко, лицом в подушку, дышал ровно, спокойно. Кащей тихо поднялся, натянул одежду, бросил взгляд на спящего и тихо вышел из гостевого номера, прикрыв за собой дверь. Через три часа Бокова разбудил противный звон будильника. Голова трещала, губы пересохли. Он выругался сквозь зубы, повернулся на другой бок — но звон не унимался. Пришлось встать. Лицо опухло от водки, глаза налились мутной усталостью. Он еле дотащился до ванной, включил кран и, нагнувшись, начал жадно пить прямо из-под струи. Вода текла по подбородку, по шее, капала на грудь, но ему было всё равно — жажда мучила пиздец как. Закончив пить воду из под крана, он вытер рот тыльной стороной ладони, вздохнул тяжело и побрёл обратно в комнату. Хотел взять полотенце, чтобы принять душ, но вдруг почувствовал — под ногой что-то. Он машинально наклонился, поднял — зажигалка. Металлическая, потёртая, но дорогая. Не его. Брови медленно сдвинулись. Он вертел её в пальцах, пытаясь вспомнить. Где взял? Или кто мог оставить? Комната выглядела как после бури — смятая простыня, запах перегара, кожа всё ещё помнила чужое прикосновение, но в голове зияла пустота. Он нахмурился. — Кто здесь был?.. — пробормотал он хрипло. Ответом была только тишина и тихое, равномерное шипение воды из ванной, которую он так и не выключил.