Мерзлая Казань

Морозное утро само по себе было злым — резким, серым, с промёрзшим воздухом, который кусал в лёгкие. Почти одиннадцать, но солнце так и не смогло пробить низкое свинцовое небо. Снег на промзоне лежал серыми хлопьями, перемешанный с песком и масляными разводами. Боков заглушил мотор. В салоне на пару секунд воцарилась тишина — только потрескивание остывающего двигателя и дыхание, превращающееся в пар. Кащей, нахлобучив воротник кожанки, недовольно ткнул локтем в дверь и высунулся первым. Промзона была пустая, мёртвая. Глухие коробки старых цехов, разбитые окна, дверные проёмы, забитые листами железа. Ветер завывал между стен, стучал обрывками фанеры, разносил мусор. За бетонным бункером тлел смешной, жалкий огонёк — кто-то пытался греться, сжигая старые ящики. У костра сидел Лом. Тощий, как высохший сучок. Шапка перекосилась на бок, пальцы чёрные от грязи, борода колючая, взгляд мутный, но живой. Согревал руки над огнём, тихо бормотал себе под нос. Пока они шли, Кащей прикурил от ветра, прикрывая огонёк ладонью. Затянулся, и на пару секунд задержал дым в груди, чтобы согреться хоть так. Снег под ногами был мерзлым, скользким, и Кащей всё время смотрел куда ступает; промзона зимой — как минное поле, нога сломается незаметно. Только подняв глаза, он проверил, что Лом всё ещё там — не испарился, не убежал. Бомжей местные зимой не держат долго — одни замерзают, другие исчезают. — Здорова, — негромко сказал Кащей, подходя ближе. Лом вскинул голову, моргнул, будто его выдернули из другой реальности. — О, Кащей! Привет… а вы чего тут? — голос у него был хриплый, но уважительный. С Кащей он всегда на «вы» — как с человеком, который может и помочь, и морду набить. — Поговорить хотим. Тут девок мёртвых находят у тебя, — спокойно сказал Кащей. Лом замер, словно огонь перестал греть. — Это не я! — выпалил он быстро. — Я никого не трогал! — глаза расширились, зрачки дёрнулись. Тут Боков рявкнул. — Точно не ты? Нам, блядь, как тебе поверить, а? — Так тут кроме меня никто не ходит… а где девок вам возьму? — Лом прижался плечами, подняв ладони, будто боялся удара. — Ну хорошо, предположим не ты, — процедил Боков. — Но ты точно никого здесь не видел? Лом мотнул головой: — Да тут кроме меня никого. Боков скривился, оглядел тёмные корпуса вокруг. — Ну а может кто-то приезжал или приходил? Тут Лом задумался, нахмурил грязные брови, как будто вспоминать ему было больно. — Ну… приезжала пару дней назад машина. Ночью. Но было так темно… — он пожал плечами. — …что не видно, кто за рулём, ни что за машина. Боков втянул воздух, закусил щёку. Опять ничего. Опять почти пустые слова на ветру. Он присел чуть ближе, глаза стали острыми, как нож. — Ты хоть скажи: фара одна моргала? Глушитель рычал? Колёса в снегу буксовали? Что-нибудь, блядь, заметил? Лом втянул голову в плечи. — У неё звук был… странный. Глушитель, по-моему, пробитый. Когда тронулась — как рванёт, будто жестянку пнули. Такой грохот… на весь цех отдалось. Боков замер на секунду. Это уже было за что уцепиться. — Громкий, да? — уточнил он. — Запомнить можно? — Да. Такое не перепутаешь. Остальное не видел… но звук был как у старого корча, который вот-вот развалится. Когда они отошли от костра и шли к машине, снег под ботинками хрустел так громко, будто даже промзона слушала их разговор. Боков сунул руки в карманы и фыркнул: — Ну что, Кащей, прям охуительная зацепка, да? “Глушитель громкий”. Спасибо, блядь, Шерлок Холмс с помойки. Кащей не улыбнулся, только выпустил дым и медленно шагал рядом. — Не умничай. В таком деле любая мелочь — уже половина дела. — Половина дела будет, когда у нас будет хоть шо то, а не очередной труп блядь, — огрызнулся Боков. — Машины с пробитым глушителем у нас пол-района, блядь. Кащей обернулся на костёр, где Лом снова склонился над огнём, как над единственной пеленой тепла. — Пол-района, да. Но не пол-района ездит сюда ночью. — Ну шо будем ждать, пока, блядь он привезет новый труп? Боков открыл дверь машины, но не сел. Постоял, смотря на тёмные корпуса цехов. — Сука у нас уже третий труп, а мы всё нюхаем воздух и слушаем истории людей, у которых даже зубов нет. Он плюнул в снег, злой, как обычно. Деталь хоть и маленькая, но хоть какая-то. Двигатель зарычал, и их машина тронулась, оставив промзону в тишине, такой же густой, как снег и дым над костром. ------------- Виталик ехал к университету, держась за пакет с уликами так, будто внутри лежала граната без чеки. Три камня, каждый — был уникальным. В отделе уже перешёптывались: «Сектанты». Университет выглядел старым и злым: облупленная краска на колоннах, узкие, высокие окна, голые ветки деревьев стучали в стекло. Виталик поднялся по ступеням, постучал в дверь кафедры. «Войдите» Профессор сидел за дубовым столом, погружённый в пыльные книги, очки сползли на кончик носа. Он поднял взгляд и сразу всё понял: — Добрый день, молодой человек, вы к кому? — Добрый день, младший следователь Виталий Огарёв, мне нужна консультация, — Виталик положил на стол прозрачный пакет. — Нашли возле тел. Вот таких три камня. Хотелось бы понять, что это. Профессор аккуратно вынул один камень в перчатках, поднёс к настольной лампе. Камень вспыхнул тёмным блеском, как будто внутри него что-то живое дышало. — Интересно… — пробормотал он. Виталик стоял, переминаясь, не зная, куда деть руки. — Скажите сразу, местный это камень или нет? Он повернул камень в пальцах, провёл ногтем по поверхности. — Камни… — протянул он. — Не местные, это сразу видно. — Не местные — это как? — Виталик нахмурился. — Из другого города? — Из другой страны, — поправил профессор. Профессор покачал головой. — Нет. У нас таких пород нет. Эти — пляжные. Он взял второй камень, более тёмный, с тонкой белой прожилкой. — А этот типичен для побережья Чёрного моря. Краснодарский край, Крым… возможно, Средиземноморье. Виталик нахмурился. — То есть кто-то привёз их сюда? — Конечно. Сами они сюда не приезжают, — профессор сухо усмехнулся. — Камни путешественников, как мы их называем. Люди любят собирать такие на память. — А символы на них? — спросил Виталик Историк наклонился ближе, провёл ногтем по тонкой гравировке. — Они не природные, — сказал он уверенно. — Это рукотворно. Ножом это не сделать. Слишком аккуратно. Нужно мини-долото. Такое используют гравёры или те, кто работает с металлом. Возможно — ювелир, возможно — мастер в гараже. Но явно — не случайный псих с улицы. — Но знак какой-то есть? Может похож на руны, или старославянские? Вот например, этот камень со змеёй, что означает? — В древние времена, модой человек, змея имела разное символическое значение. Например, в Древнем Египте она символизировала влияния и власть, а в Древней Индии мудрость и бессмертие. А если змея свернута кругом, вот как на этом камне, то это является символом бесконечности, вечного цикла жизни и смерти, а также бессмертия. Виталик поблагодарил, вышел. На лестнице остановился, сжал мешочек в кулаке и прошептал: — Камни с моря… а мы в тысяче километров от него. — Кто ж тебя сюда привёз, море-камушек?... Взгляд Виталика стал тяжелее и задумчивым. Теперь была хоть какая-то зацепка. -------------- Марина снова оказалась в старом хрущёвском подъезде. Стены, исписанные, облупленная краска, гулкий холод. Девочка открыла дверь медленно — глаза красные, будто плакала перед тем, как спуститься за звонком. Марина мягко улыбнулась: — Привет, я ненадолго. Просто ещё раз поговорить. Может, вспомнилось что-то… хоть какая-то мелочь, для нас это очень важно. Девушка кивнула, впуская её внутрь. Кухня — тесная, с линолеумом, который давно покоробился, чайник шипит, пахнет мятой. Девушка дрожащими руками налила чай, но сама пить не стала, лишь сжала чашку. — Ты сказали… про встречу, — тихо начала Марина. — Ты уверена, что она шла к кому-то конкретному? — Да… — девушка сглотнула. — Она говорила, что познакомилась с парнем. Такой… весь из себя. Я вспомнила, как она его описывала. Марина чуть подалась вперёд: — Слушаю. — Глаза… зелёные. Точно зелёные. И волосы кудрявые, тёмные. Она замялась. — Она рассказывала, что от него пахнет сигаретами и… ну, алкоголем. Но ещё парфюм какой-то обычный, мужской. Марина кивнула. В голове уже выстраивался образ — не просто абстрактный мужчина, а вполне узнаваемый тип. Кащей. — Про машину она рассказывала? — Да. Говорила, что он «на тачке», — девушка пожала плечами. — Только цвет помню. Тёмная. Может, и чёрная. Марина тихо поставила чашку. — Ты хорошо помогаешь. Это важно. Девушка отвела взгляд, губы дрогнули. — Вы… найдёте его? Марина выдохнула медленно, прямо, без ложной надежды: — Обязательно. Она поднялась. — Если вспомнишь что-то ещё — даже мелочь, звони. Или приезжай. Девушка кивнула. А когда Марина вышла в подъезд, холодный воздух будто ударил по лицу. Она остановилась на лестнице, прислонилась к стене, достала блокнот и вписала: «Зелёные глаза. Кудрявые тёмные волосы. Запах: сигареты, алкоголь, дешёвый парфюм. Машина — чёрная». ----------- К обеду отдел гудел, как улей. В кабинете Марина, Виталик и Боков собрались, у каждого — свои находки, свои выводы. Марина аккуратно разложила свои записи. — У меня есть кое-что по описанию возможного подозреваемого. Подруга убитой вспомнила детали с кем должна была встретиться убитая в день смерти. Мужчина. Зелёные глаза, кудрявые тёмные волосы, запах сигарет, алкоголя и дешёвых духов. Машина возможно чёрная. Боков хмыкнул, зло. — Ну охуеть теперь. В нашем городе половина мужиков так выглядит. На «зелёные глаза и кудрявые волосы» мне рапорт писать? Но Марина подняла взгляд, твёрдый, как лед: — Под описание подходит Кащей, — сказала она ровно. — Его срочно надо задержать. В кабинете наступила тишина. Виталик застыл, переводя взгляд с неё на Бокова и обратно, словно ожидая взрыва. Боков медленно повернул голову, в его глазах возникло недоверие, которое сразу перешло в короткую ярость. — С какого хуя? — вырвалось у него тихо, но с таким тоном, что каждое слово обжигало. — Ты серьёзно сейчас? Марина не отступила, голос — как стальной провод: — Да, серьезно. Если честно, не вижу смысла так напрягаться. Всё и так ясно. Это Кащей. Мы просто тратим время. Все и так очевидно. Боков фыркнул, бросив на неё взгляд, полный презрения: — Очевидно? Очевидно, блядь? С чего очевидно?! А вы его допросили? Или может какие-то прямые улики есть? А, Мариночка? А вот мне блять очевидно, что вы сука хуевый следователь. Вот это очевидно. Марина не моргнула: — Маньяк, который оставляет трупы в своём же районе — это либо псих без мозгов, либо.. —...либо Не все убийцы гении. Иногда реальность проще, чем ты пытаешься придумать. Может, он просто решил, что его никто не заподозрит. И это сработало, пока вы не приехали. — А чё ж вы сука за месяц нихуя не сделали, а? А меня нужно было вызывать из Ростова, профессионалы еб вашу мать.. — Но совпадения есть, — ответила Марина напрягая желваки от злости. — Совпадения, — Боков с сарказмом. — Ну да, пол Казани кудрявые с зелёными глазами — почему бы не поднести им ярлык «Маньяк»? — он расхохотался, но смех был резким и коротким, скорее саркастическим — Вы хотите закрыть дело побыстрее или хотите реально работать и искать настоящего убийцу? Марина сжала губы, но в голосе не было страха — только устойчивая готовность идти до конца. — Ты защищаешь его? — Я защищаю мозги, сука, и логику. Потому шо если мы поведёмся на «очевидно», то будем выглядеть как стадо идиотов. Следак, который идёт по удобной дорожке, — тупой следак. И я с такими работать не собираюсь. — Значит, ты считаешь, что я тупая? — Марина прищурилась. — Я считаю, что если ты будешь дальше гнать свою линию «очевидно Кащей» — ты это докажешь лучше любых слов. Повисла глухая тишина — секунд на несколько. Боков медленно затянулся, выдохнул серый дым к потолку, будто давая себе время, чтобы не взорваться. Потом повернул голову к Виталику: — Виталь, ты с этими камнями разобрался? Виталик поспешно раскрыл свой блокнот, перелистал страницы, нашёл нужное и прочитал, быстро, но отчётливо: — Был в институте, разговаривал с профессором. Камни не местные, не речные. Похоже, привезены из-за границы. По структуре больше похожи на пляжные, морские. Боков фыркнул, хмурясь: — Интересно, блять. Значит, у нас убийца путешественник… Отлично. Ладно, а шо там по символам? Виталик перевернул страницу: — Например, символ змеи на одном из камней — это бессмертие и власть. И вообще рисунки сделаны не дилетантом, но и не мастером. Такое делает самоучка. Профессор сказал — человек, который интересуется древней историей и символикой. Боков скривился, цыкнул зубом, стряхивая пепел в переполненную пепельницу. — Самоучка… любитель древностей… Да охуенно. Мне только археолога-маньяка и не хватало, — буркнул он. Марина, всё это время молча слушавшая, поправила воротник пиджака: — Змея, бессмертие, власть… Это может быть оккультная символика. Псевдорелигиозные секты, подпольные клубы. Сейча этого говна полно расплодилось. Боков махнул рукой. — Не-не, этот — один. Сам по себе. И, сука, умный. Он снова повернулся к Виталику: — Чё ещё профессор сказал? Виталик пролистал пару страниц, сосредоточенно щурясь. — Та больше ничего, но у людей, увлечённых подобной символикой, обычно есть коллекции. Они таскают сувениры с моря или покупают с рук. Боков собираясь открыть рот, как дверь кабинета резко распахнулась. На пороге стоял дежурный — бледный, взволнованный, будто боялся заходить. — Товарищ Боков… — голос сбился. — Там… это… вам звонят. Из больницы. Срочно. В кабинете стало ещё тише, как будто воздух остановился. Марина подняла голову, Виталик застыл. Боков медленно, без слов, встал. Сигарета ещё тлела в пепельнице. Он не сказал ни «что случилось», ни «кому». Просто вышел, тяжело ступая, будто ноги налились свинцом. Коридор был длинным, лампы моргали, пахло сыростью и старой краской. Он спустился на первый этаж — каблуки глухо отдавались по ступеням. У дежурного поста стоял рычажковый телефон, трубка лежала рядом, мигая лампочкой. Боков поднял. — Слушаю. Голос в трубке был женский, дрожащий, будто говорила на слезах. — Женя… это тетя Галя. Я… я из больницы. Ты… ты извини, что так… но… с мамой… беда. Боков опёрся рукой о стену, молча. — Инсульт. — Голос сорвался у неё на шёпот. — Ей внезапно стало плохо, она упала. Сейчас врачи делают все что могут… идёт операция. Несколько секунд он просто слушал дыхание в трубке. — Понял, — сказал он тихо, непривычно тихо для себя. Ни мата, ни вспышки. Сухая, усталая констатация. — Вылечу первым рейсом. Он медленно положил трубку. Пальцы дрожали. Он стоял неподвижно, словно не знал, куда деть руки. Потом резко провёл ладонью по лицу, вдохнул, будто втягивал боль внутрь и прятал под кожу. И только после этого двинулся обратно в кабинет. Утро следующего дня было серым и морозным, и казалось, что город сам тихо дышит после ночи. В отделе пахло кофе, пылью и тем застоявшимся воздухом, который бывает после суток дежурств. Бокова не было он уехал ещё ночью. К десяти утра в коридоре послышались громкие шаги. Дежурный заглянул в кабинет: — Марина Сергеевна… привели. Он тут. Ждёт. Марина подняла глаза, сердце ударило чуть сильнее. Она кивнула, собрала бумаги, глубоко вдохнула. Кащей вошёл в кабинет — высокий, плечи широкие, тёмные кудрявые волосы, зелёные глаза, как стекло бутылки. Пахло от него сигаретами и каким-то дешёвым одеколоном, который должен был чувствоваться «дорого», но отдавал спиртом. Он не попросил разрешения, просто сел на стул напротив, чуть отодвинув его назад, чтобы было удобнее. Марина не отреагировала — только положила перед собой папку и лист протокола. — Начнём, — спокойно сказала она. — Скажите, Никита Сергеевич, где вы были вечером 13 ноября? Кащей немного задумался, опустив взгляд, потом достал из кармана пачку сигарет и прикурил, спросив взглядом — можно ли. Марина едва заметно кивнула. — В баре был, — ответил он. — Кто это может подтвердить? — её голос оставался ровным. — Все, кто работал там и кто сидел рядом. Бармен, охрана, пара знакомых. Марина записала. — А эту девушку вы знаете? — она положила на стол фотографию. На снимке молодая, улыбающаяся девушка. Кащей посмотрел спокойно, немного дольше, чем секунда, затем отодвинул фото обратно. — Впервые вижу. — Уверены? Может, встречались накануне? — У меня есть девушка, — без раздражения сказал он. — Уже год. Люда. Марина подняла бровь, но без улыбки: — Одно другому не мешает. Кащей затянулся, дым поднялся вверх. Лицо оставалось абсолютно спокойным — без агрессии, без попытки шутить. — Подруга погибшей рассказала, что в день убийства вечером девушка должна была встретиться с мужчиной: зелёные глаза, кудрявые волосы, тёмная одежда. Совпадает с вами. — У нас пол города таких, — спокойно ответил он. — Вы уже всех проверили кудрявых и зеленоглазых? — Проверим, не сомневайтесь. А пока мы обязаны вас задержать. Он медленно выдохнул, убрал сигарету в пепельницу. — На каких основаниях? Кащей не повышал голос. Сигарету держал двумя пальцами — уверенно, без дрожи. Пепел падал ровно в пепельницу, словно он знал, что допрос не выбьет его из равновесия. Марина перелистнула папку: — На основаниях есть совпадение по описанию внешности. Он выдохнул дым, наклонив голову в сторону. — Задерживать только потому, что я высокий и кудрявый смешно. Я из бара не выходил до закрытия, — сказал он спокойно. Проверяйте сколько хотите. Марина щёлкнула авторучкой. Марина закрыла папку: — Допрос окончен. Увидите его. Марина долго смотрела на закрывшуюся дверь. Где-то глубоко внутри включилось то самое полицейское «чутьё», которое не давало просто отпустить. В кабинете она достала бланки, и, не задавая вопросов, начала заполнять бумаги — задним числом. Виталик стоял рядом, нервно теребил ручку. Она подписала, поставила печати. Папка захлопнулась, как нож. — Собирайся. Берём двоих из ППС — и поехали к нему домой. День был холодным. Марина вышла из машины, закрыла дверцу, коротко сказала: — Понятых найдите. Под окнами стояли трое мужиков — двое курили, один копал в снегу ногой. — Мужчины, подойдите. Милиция. — Нужны понятые для обыска. Они переглянулись — в 94-м на такое не отказывались: кто боялся, кто наоборот, считал за честь. — Ну… давайте, — буркнул один. Все поднялись на пятый этаж. — Виталик, ключ. Молодой следователь достал связку, которую ранее изъяли у Кащея, вставил в замок. Замок щёлкнул, дверь распахнулась. Квартира холостяцкая. Не мусорка, но без души: пустые стены, минимум мебели, шкаф, кровать, книги, пепельница переполнена бычками. Марина бросила взгляд: — Записывайте всё. Фиксируя каждую деталь. Менты разошлись по комнатам. Виталик начал описывать комнату. В кухне ничего особенного: банки, дешёвый алкоголь, грязная посуда, продуктов минимум, все грязное и липкое на вид. Но в углу у окна — ваза, доверху засыпана морскими камнями. Потом, на полке у стены фоторамка, выложенная этими же камнями. Внутри — фото: Кащей подросток, лет 17–18, и рядом мужчина лет сорока. — Родственник? — предположил Виталик. — Не знаю, — Марина сузила глаза. — Узнаем. -------------- В отделе было тихо и глухо — вечер, все измотаны, Боков далеко, дела копятся. И вот тишину разорвало: — КТО закрыл Кащея?! — голос женский, крепкий, уверенный, как выстрел. Дежурный, молодой, перепуганный, едва не выронил ручку. В отдел влетела женщина — рост около 174, дорогие чёрные сапоги на каблуке, рыжие ухоженные волосы, шуба явно не с рынка.Когда Флора вошла в отдел, воздух словно изменился. Не сладко, не приторно — её духи пахли холодной, строгой роскошью. Запах был терпкий. Дорогие восточные ноты, смешанные с чем-то древесным и дымным, как будто в аромате спрятали запах обожжённого дерева и тёплого коньяка. — Где он?! — она шла по коридору, как по собственному дому. — Кто тут распоряжается?! Старшего сюда! Сейчас же! Дежурный, дрогнувшим голосом: — С-секунду… Щас позову следователя… Он снял трубку, пробормотал: — Марина Сергеевна, тут… женщина… пришла за Кащея спрашивает. Через минуту на лестнице послышались шаги. Марина спустилась — спокойная, собранная, но глаза холодные. — Добрый вечер. Старший следователь Марина Шашлова. Что случилось? Женщина повернулась к ней, взгляд острый: — Что случилось? Это я у вас хочу спросить! Почему задержан Никита? На каком основании?! Кто вообще позволил его закрыть?! Марина не моргнула: — При наличии подозрения в причастности к убийству. Он задержан по протоколу. И если вы — его представитель, можете предъявить документы. Женщина прищурилась: — Я не представитель. Я Флора Александровна Дасыгина. Фамилия явно сказала ей больше, чем любые документы. — Он мне почти как сын. И я хочу знать на каком основании он сидит в камере среди уголовников? Марина спокойно, почти ледяно: — На основании оперативной информации и показаний свидетелей. — Я знаю закон лучше вас, — отрезала женщина. — Я знаю, как вы работаете — нашли первого удобного, закрыли, галочку поставили. Где ваши доказательства?! Марина не подняла голоса: — Будут — предъявим. Пока что идёт следствие. — Следствие? — женщина шагнула ближе. — Мальчишке разрушаете жизнь! Вы вообще понимаете, кто он? Какая у него семья? Вы понимаете, что вы делаете? Тон Марины стал жестче: — Никто не выше закона. Флора Александровна усмехнулась: — Закон? У вас убийца на районе, а вы качаете права на Никиту, потому что он глава этого района? — Потому что он подходит под описание. И потому что у нас есть основания. — Основания? — женщина обвела коридор быстрым, презрительным взглядом. — Покажите. Я требую адвоката, протокол задержания, и причину, почему вы без ордера вломились к нему домой. — Обыск был санкционирован, документы есть. Женщина шагнула ближе, почти в лицо: — Вы думаете, у вас кишка не тонка подделать бумажку задним числом? Я таких вы знаю. Марина дернулась — это был удар в точку. — Значит так, — Флора Александровна выровняла плечи. — Либо вы немедленно отпускаете его, либо завтра здесь будет такой адвокат и такая пресса, что вы сами в кабинете будете давать показания. Марина холодно посмотрела ей в глаза, но внутри явно напряглась. — Хорошо. — Сейчас я проверю материалы дежурной части и приглашу вас в кабинет для разговора. Но криком вы ничего не добьётесь. Женщина наклонилась, почти шепотом: — Я добьюсь. Особенно когда речь, о людях, которые мне дороги. Ветер за окнами поднялся резко, будто кто-то дёрнул за небесные нитки. Снег понесло стеной, тяжёлый, плотный, с ледяной крупой. Дежурный мельком посмотрел в окно и пробормотал: — Вьюга начинается… ----------------- Город утонул в оранжевых бликах фонарей, и ровно в тот момент, когда ветер усилился, пошёл снег густой, хлёсткий, будто тёмные улицы решили скрыть всё ненужное белой пеленой. Она бежала босиком, полураздетая, пальцы на ногах давно онемели, дыхание рвалось из груди, как у загнанного зверя. Светлые волосы прилипали к мокрому лицу, слёзы смешивались со снегом — уже было невозможно понять, где одно, а где другое. Сил почти не осталось. Каждое движение давалось через боль, через отчаянное желание не остановиться. Но тело предало её раньше, чем сознание. На пустой дороге, среди тихого зимнего шороха, она споткнулась, пошатнулась и упала лицом в снег. Даже не попыталась подняться. Просто осталась лежать без движения. Снег продолжал падать на её волосы, на плечи, укрывая, как последним покрывалом.