Зов Леса

Рейвен устроилась на жестких сундуках, сдвинутых в углу комнаты. Сон не шёл. Она лежала на спине, положив руки под голову, и неотрывно смотрела в темноту, туда, где угадывался силуэт большой кровати и спящей в ней девушки. Ещё сегодня утром, просыпаясь в этой же комнате, она и представить не могла, что вечером в её постели будет спать молодая графиня Ашбурн. Та самая девочка, которой она была обязана жизнью. Мысль казалась нереальной, словно сбылась какая-то давняя, тщательно скрываемая даже от самой себя мечта. Рейвен с трудом могла разглядеть ту маленькую Лиану в памяти. Тогда, много лет назад, всё было залито болью, жаром и страхом. Она помнила смутные очертания рыжих волос, низкий, успокаивающий голос. Но больше всего она помнила её глаза. Тогда, в детстве, глаза Лианы смотрели на неё, не со страхом, а с безмерной, недетской храбростью и решимостью. А сейчас… сейчас в этих же глазах была тоска, боль и затаившийся где то в глубине страх. «Что же с тобой случилось за эти годы, Лиана? — пронеслось в голове у Рейвен. — Что сломило ту храбрую девочку?» И тут же, возник другой, более тревожный вопрос: «И почему меня это так беспокоит?» Она не была чутким человеком. Жизнь в лесу, необходимость выживать и командовать огрубевшими в боях женщинами не располагали к сантиментам. Она привыкла решать проблемы силой, расставлять приоритеты, исходя из выгоды и безопасности своей общины. Но сейчас, глядя на спящую графиню, она ловила себя на странном желании — видеть её счастливой. Не просто безопасной, не просто живой, а именно счастливой. Ей хотелось стереть с её лица эту печать подавленности и страха, разгладить морщинку между бровей, заставить её улыбнуться по-настоящему. «Шок от нападения должен пройти, — пыталась она рассуждать здраво, — но это что-то глубже. Это что-то въевшееся в подкорку ее сознания». И тогда у неё родилась идея. «Надо показать ей лес. Показать, что значит быть по-настоящему свободной. Не подчиняться условностям, не жить по расписанию, навязанному кем-то другим. Научить ее дышать полной грудью». Но стоило ей подумать об этом, как её собственное дыхание перехватило. Воспоминание о том, как она впервые прикоснулась к Лиане сегодня у кареты, обожгло её с новой силой. Тогда это был жест захвата, контроля. Но в тот миг, когда она поняла, кто перед ней, что-то внутри перевернулось. Она почувствовала её иначе. Совершенно иначе. Это было уже не чувство благодарности к той маленькой спасительнице, не долг, который нужно отдать. Это было что-то острое, живое, пугающее своей интенсивностью. Ощущение её хрупкого тела в своих руках, запах её волос, звук её сбивчивого дыхания — всё это сложилось в новый образ. Образ молодой красивой девушки. И сейчас, лежа в темноте и глядя на её силуэт, Рейвен с поразительной ясностью осознала, чего она хочет. Она хочет видеть её счастливой. Хочет слышать её смех. Хочет… она сжала веки, пытаясь прогнать это признание, но оно было сильнее. Она хотела поцеловать её. Нежно, как нечто хрупкого и драгоценного. И сильно, страстно, как равную. Она хотела любить её. Не защищать, как слабое существо, а любить. Как женщина любит женщину. Это осознание обрушилось на неё с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она, Рейвен, атаманша вольных разбойниц, не знавшая за всю свою жизнь ни одной по-настоящему мягкой эмоции, кроме преданности к своим, вдруг обнаружила в своей душе целую вселенную нежности, направленную на хрупкую аристократку из враждебного мира. Она закрыла глаза и позволила себе мечту. Она представила Лиану не в богатом платье, не в пыльной дорожной карете, не испуганной и дрожащей. Она представила её на лесной поляне, залитой солнцем. Босую. Её рыжие волосы развеваются на ветру, а не убраны в причёску. Она бежит, не думая об осанке или приличиях, и смеётся. Смеётся громко, заливисто, от всей души, и этот смех — самый прекрасный звук, который Рейвен когда-либо слышала. И в её глазах — не страх и не боль, а тот самый огонь решимости, который Рейвен помнила с детства. «Я сделаю всё, — поклялась она себе в тишине ночи. — Всё, что в моих силах, чтобы этот образ стал реальностью. Чтобы её глаза снова светились. Чтобы страх и печаль покинули её навсегда». С этой мыслью, одновременно пугающей и невероятно светлой, она наконец погрузилась в сон, полный образов бегущей по лесу рыжеволосой девушки.

***

Лиана проснулась от щебета птиц. Непривычный, громкий, многоголосый хор доносился снаружи. Луч мягкого утреннего солнца, пробивавшийся через небольшое запылённое окно, золотистой полосой лёг на каменный пол. Она лежала неподвижно несколько секунд, пытаясь осознать, где она. Память вернулась к ней стремительным потоком: карета, нападение, Рейвен… Рейвен. Она повернула голову, инстинктивно ища её. Комната была пуста. На сундуках, где та устроила себе ночлег, лежала аккуратно сложенная овчина. Первый укол беспокойства тут же сменился спокойным воспоминанием: «Мне нужно съездить… Проснёшься — иди в зал». Лиана села на кровати. Её тело ныло, но уже не так сильно, как вчера. Сон и покой сделали своё дело. Она встала, поправила на себе своё алое, теперь изрядно помятое и запылённое платье. Оно казалось здесь нелепым. Ощупывая шершавые стены, она вышла из спальни и робко двинулась по знакомому коридору к главному залу. Зал был почти пуст. Две женщины в дальнем углу что-то неспешно складывали в тюки, перебрасываясь редкими словами. Огромные двери, ведущие во двор, были распахнуты настежь, и оттуда лился не только свет, но и гул голосов, смех, лязг металла и другие, незнакомые ей звуки жизни. Эта дверь манила и Лиана, поддавшись внезапному порыву, робко переступила через порог. И замерла. Перед ней открылась картина, которую её воспитанное аристократическое сознание отказывалось понимать. Двор замка, который она вчера в полуобморочном состоянии представляла себе мрачным и пустынным, кипел жизнью. На огромном костре в чугунных котлах варилась еда. Вокруг, на бревнах, камнях, просто на земле сидели, стояли, работали десятки женщин. Они были разного возраста — от седых старух с лицами, похожими на высохшие яблоки, до совсем юных девушек. Кто-то штопал одежду, кто-то виртуозно плел корзины из ивовых прутьев, кто-то проверяя тетиву на луках. Рядом другие точили на брусках мечи и ножи, и свист стали по камню был частью этой странной симфонии. Но самым удивительным были дети. Несколько маленьких девочек бегали между взрослыми, играя в догонялки, их звонкий смех разносился по всему двору. Никто их не одёргивал, не требовал вести себя прилично. Они были здесь такими же полноправными участницами жизни, как и все. Лиана стояла, ошеломлённая, впитывая эту картину. Это было целое поселение, живущее по своим, неведомым ей законам. — Ну что, аристократка, не ожидала такое увидеть? — рядом прозвучал хрипловатый голос. Лиана вздрогнула и обернулась. К ней подошла пожилая женщина с добрыми глазами. — Я Гера. Помнишь? Вчера Рейвен представляла меня, — женщина улыбнулась, и её лицо сразу стало очень тёплым. Лиана робко кивнула. — Она сказала позаботиться о тебе, — продолжала Гера. — Пойдём, я накормлю тебя. А потом вымоешься и переоденешься. Твоё графское платье… — она окинула его насмешливым, но беззлобным взглядом, — как-то тут неуместно. Переоденем тебя. Лиана снова кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и послушно последовала за ней. Её подвели к одному из костров, где на углях стоял чугунок с дымящейся кашей. Гера наложила ей в деревянную миску большую порцию. Каша оказалась наваристой, с кусочками вяленого мяса и лесными травами. Рядом ей дали большой ломоть ещё тёплого, только что испечённого хлеба. Лиана сделала первый осторожный глоток. — Как вкусно, — произнесла она искренне, и на её губах сама собой расцвела улыбка. — Что, так не кормят в поместье Ашбурн? — усмехнулась Гера, тем временем наполняя другую, более широкую миску горячей водой из котла. — Нет, — честно призналась Лиана. — Еда в поместье была… холодной. От кухни до обеденного зала надо было пройти через большой холодный коридор. Да и пока накрывали на стол, пока все рассаживались по чину… всё остывало. — Ну, у нас нет обеденного зала, — с усмешкой сказала Гера. — Где сел, там и поел. Где уснул, там и выспался. Давай, помойся и переоденься. Она поставила миску с водой на невысокую деревянную колоду, а вокруг, отгораживая небольшое пространство, натянула на верёвке кусок простой, но плотной ткани. Получилось некое подобие самой примитивной умывальни под открытым небом. Гера положила перед Лианой аккуратно сложенную стопку одежды — простое льняное бельё и платье из мягкого зелёного сукна. — Буду рядом, — кивнула Гера и отошла, оставив её одну. Лиана озиралась с лёгкой паникой. Мыться на улице? В ванне в её покоях её всегда обслуживали горничные, и то это было сокрыто от чужих глаз. Здесь же… она чувствовала себя абсолютно беззащитной. Краем глаза она видела движущиеся тени, слышала голоса. Сжавшись, она быстро, сбросила с себя многослойное, громоздкое платье, сорочки, каркас нижней юбки. Воздух коснулся её кожи, и она почувствовала невиданную лёгкость. Она торопливо стала обмываться тёплой водой, смывая с себя пыль дороги, пот страха и остатки вчерашних слёз. Затем она натянула простое бельё. Ткань была грубоватой, но чистой и пахшей солнцем и травами. Потом надела платье. Оно было свободным, не стягивало грудь и талию, не требовало корсета. Она вздохнула с непривычным облегчением. Она не чувствовала себя «одетой» в привычном понимании, она чувствовала себя… свободной. Её движения стали раскованнее. Она посмотрела на свои изящные, но абсолютно непрактичные туфли, стоявшие рядом. Затем, медленно, как бы совершая некий ритуал, отшвырнула их ногой в сторону. Её бледная ступня коснулась прохладной, неровной земли. Она сделала первый шаг. Было непривычно, даже немного щекотно. Второй. Третий. И странное, щемящее чувство свободы охватило её с новой силой. Она распустила свои мокрые рыжие волосы и тщательно расчесала их простым деревянным гребнем. Затем, сделав глубокий вдох, она вышла из-за занавески. — Посмотрите-ка! — услышала она восхищённый возглас Геры. — Ты на человека стала похожа! Какая милая! Платье-то впору, хорошо сидит. — Я… я не надела туфли, — неуверенно проговорила Лиана. — Можно? — Конечно, можно, дитя, — рассмеялась Гера. — Тут всё можно. Хоть босиком ходи, хоть голой. Лишь бы тебе хорошо было. В этот момент из-за угла замка выбежали две девочки. Одна, совсем крошка, лет пяти, с двумя торчащими в разные стороны хвостиками. Другая, постарше, лет семи, с серьёзными карими глазами и разбитым коленом. — Аристократка проснулась и переоделась! Смотри, Марта! — сказала старшая. — Теперь она пойдёт с нами играть? — спросила младшая, тут же подбежав и вцепившись мокрыми от ягод пальцами в рукав зелёного платья Лианы. Лиана смотрела на них с растерянным удивлением. — Я… я Лиана, — представилась она. — Во что вы хотите поиграть? — В догонялки! — воскликнула малышка, и её восторг был таким искренним, что Лиана невольно улыбнулась. Она перевела вопросительный взгляд на Геру. — Я могу… поиграть с ними? — Ты можешь делать всё, что захочешь, — твёрдо и тепло сказала Гера. — Рейвен сказала только, чтобы ты далеко от замка одна не отходила. Лиана улыбнулась уже по-настоящему, чувствуя, как по телу разливается странная, давно забытая радость. Девочки уже тащили её за руки. — Я тогда… пойду? — переспросила она, словно всё ещё не веря в своё право на такую простую вещь. — Иди уже, аристократка, — засмеялась Гера, глядя, как девочки, словно два весёлых щенка, уводят за собой рыжеволосую девушку в зелёном платье. Сначала Лиана бегала робко, оглядываясь, сдерживая смех. Её движения были скованными, неестественными, как у куклы, которой дёргают за верёвочки. Но заразительный, безудержный смех девочек, простота игры, ощущение земли под босыми ногами и свободы движений в простом платье сделали своё дело. Уже через пять минут она бежала по двору, высоко поднимая босые ноги, её распущенные рыжие волосы развевались сзади золотым шлейфом, а из груди вырывался смех — сначала тихий и сдержанный, потом всё более громкий и звонкий, заливистый, настоящий. Гера и другие женщины, занятые своими делами, на мгновение отрывались от работы и смотрели на эту картину с тёплыми улыбками. Они видели не аристократку, не пленницу, не чужую. Они видели просто молодую девушку, которая впервые за долгое время, а может, и за всю свою жизнь, была по-настоящему счастлива и свободна. И в этом простом утреннем моменте было что-то гораздо более ценное, чем все богатства и титулы её прошлого мира.