Зов Леса

Дни тянулись бесконечно долго, сливаясь в одно сплошное полотно боли. Каждая ночь приносила с собой насилие — грубые руки, побои, удушающие объятия, пронизывающую боль и тихие, подавленные рыдания в подушку. Каждое утро начиналось с унижения — насмешливые взгляды служанок, презрительные ухмылки стражниц, молчаливое осуждение, витавшее в каждом уголке этого проклятого замка. Лиана сидела у окна своей маленькой спальни, запертой в четырёх стенах. В сад её не выпускали. Даже короткая прогулка по внутреннему двору казалась несбыточной мечтой. Её мир сузился до этой комнаты — до вышивания, за которым она проводила часы, до книг, которые не могла читать, и до окна с видом на бескрайний, манящий лес. Она с тоской смотрела на ту стену деревьев. Лес звал её, шелестел листьями, манил прохладой и свободой. Но было ли ей теперь там место? Она предала единственную женщину, которая отнеслась к ней с добротой. Рейвен. Мысль о ней вызывала в груди Лианы острую, физическую боль. Она вспоминала её сильные руки, которые могли быть нежными. Её синие глаза, в которых горел огонь, а не ледяная жестокость. Она вспоминала их разговор у водопада, её слова: «Я буду рядом с тобой всю твою жизнь, если ты позволишь». А она не позволила. Она выбрала долг, который оказался ложью. Она променяла настоящую любовь на жизнь в роскошной тюрьме, где её существование свелось к роли ночной игрушки для жестокой женщины. Теперь Рейвен, наверное, презирает её. Или, что было ещё страшнее, забыла. Эта мысль заставляла сердце сжиматься так сильно, что Лиана закрывала глаза, пытаясь загнать обратно подступающие слёзы. Она вздохнула, отложила вышивание и посмотрела на свои исколотые иглой пальцы. Тишину разорвал чёткий, сухой звук поворачивающегося ключа в замке. Лиана вздрогнула и обернулась. Дверь открылась, и в комнату вошла баронесса Биатрис. «Баронесса?» — мелькнуло в голове у Лианы. Но нет, теперь она графиня Биатрис, принявшая титул Лианы вместе с её свободой. Всё её тело мгновенно напряглось. Девушка отложила вышивку и медленно поднялась с кресла, её поза выдавала готовность к обороне. — Жёнушка, — фальшиво-сладким тоном произнесла Биатрис. Её губы растянулись в улыбке, не достигающей глаз. — Как твой день проходит? Не скучаешь в одиночестве? — Что вам надо? — спросила Лиана, ожидая чего угодно — нового оскорбления, приказа, очередного насилия. — У меня печальная новость для тебя, Лиана. Сердце Лианы ёкнуло. Первой, мгновенной и самой страшной мыслью была Рейвен. — Что-то с Рейвен? — вырвалось у неё, и она тут же пожалела о своей непроизвольной реакции. Биатрис рассмеялась — коротким, сухим, безрадостным смехом. — К сожалению, нет. Твоя лесная дикарка спряталась в своих чащобах слишком надёжно. А вот твоя мать… Ледяная волна прокатилась по спине Лианы. — Что случилось с моей матерью? — её голос дрогнул. Она инстинктивно приподнялась, ухватившись за резную спинку кресла, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Твоя мать покончила с собой, — отрезала Биатрис и наблюдала за её реакцией с откровенным любопытством. — Нет, — прошипела Лиана. — Нет! Матушка! — Её имение было конфисковано за неуплату долгов. Всё до последней пары подсвечников. Её вышвырнули на улицу, и она не нашла ничего лучше, чем наложить на себя руки. Видимо, позор оказался сильнее инстинкта самосохранения. Лиана стояла, держась за кресло, её пальцы побелели от напряжения. — Это… это ваша вина! — выкрикнула она; в её голосе зазвучала хриплая нота. — Мы выполнили свою часть сделки! Вы получили титул, вы получили меня… но вы не отдали деньги моей матери! Вы обрекли её на это! Биатрис резко шагнула вперёд, её рука с силой вцепилась в подбородок Лианы, заставляя ту поднять голову и встретиться с её ледяным взглядом. — Я не стану платить полную цену за подстилку всякого сброда! Твоя мать не должна была впутываться в сомнительные авантюры! Она сама виновата в своей жадности и глупости! — Матушка… — прошептала Лиана, и её голос сорвался. — О, боги, матушка… По её бледным щекам беззвучно потекли слёзы. Она больше не могла стоять. Силы окончательно покинули её, и она обессиленно рухнула в кресло. — Где её тело? — спросила она глухо, почти не надеясь на ответ. Биатрис пожала плечами, её лицо выражало полное безразличие. — Наверное, в общей яме для бродяг. Не знаю, Лиана — это не мои проблемы. — Как… — голос Лианы стал едва слышным. — Как в яме? — Самоубийц не хоронят на освящённой земле, — отрезала Биатрис; её тон был ровным и бесстрастным. — Она не заслужила уважительного погребения. Церковь не благословляет тех, кто посягнул на дарованную богиней жизнь. Эти слова стали последней каплей. Всё, что сдерживало Лиану — остатки гордости, страх и отчаяние — рухнуло в одно мгновение. Она больше не могла сдерживаться. Она зарыдала — громко, безутешно, сотрясаясь всем телом. Она плакала по матери, которую не смогла спасти. По своей сломленной жизни. По любви, которую сама же отвергла. По всем тем надеждам, что оказались прахом. Биатрис наблюдала за этой сценой с тем же холодным любопытством, с каким можно наблюдать за конвульсиями раздавленного насекомого. — Выплачься, — произнесла она наконец. — Сегодня ночью ты придёшь в мои покои. Нас ждёт долгая ночь. Не заставляй себя ждать. — Но… но моя мать… — Лиана с трудом выдохнула, пытаясь совладать с рыданиями. — Дайте мне время на траур, умоляю вас! Биатрис фыркнула, её губы искривились в кривой, безжалостной усмешке. — Время? О чём ты, Лиана? Ты — нищая и никчемная. Никому не нужная, кроме меня. Так что свои супружеские обязанности ты будешь выполнять несмотря ни на что. Мне плевать на твои слёзы. Мне плевать на твоё горе. Ты — моя собственность. И я буду пользоваться тобой, когда и как мне вздумается. С этими словами Биатрис развернулась и вышла, громко захлопнув за собой дверь, — оставив Лиану одну, раздираемую беззвучными рыданиями и отчаянием.