Зов Леса

Лиана больше не выходила из своей комнаты. Дни тянулись за днями, недели за неделями, сливаясь в одно бесконечное, безрадостное полотно, вытканное из слез, страха и одиночества. Жаркое лето, пахнущее пыльцой и свободой, тем ароматом, что она вдыхала с Рейвен, сменилось прохладой и сыростью осени. Но даже эта сырость за окном казалась ей тогда желаннее, чем удушающий, пропитанный страхом воздух её комнаты. Осень, в свою очередь, медленно и неохотно уступила место зиме — долгой, суровой, с ледяными узорами на стёклах её окна. А зима, словно мучитель, нехотя отступала, цепляясь за землю последними, почерневшими сугробами, уступая место вялой, блёклой, бессмысленной весне. Весне без надежды. Лиана куталась в тонкое шерстяное одеяло, сидя в своём кресле у окна и глядя в него пустым, отсутствующим взглядом. Она стала призраком в собственном теле, тенью, чье существование сводилось к паре квадратных метров каменной клетки. О ней «заботились», если простое соблюдение гигиены и регулярное принесение еды можно было назвать заботой. С ней обращались как с умалишённой узницей, которой нельзя доверять даже нож для еды, как с опасной диковинкой, посаженной в золотую клетку. Она забыла, как пахнет сырая земля после дождя, как шелестят под ногами опавшие листья, хрустящие и влажные, какой холодной и свежей, почти обжигающей, бывает вода в лесном ручье. Эти воспоминания стали призрачными, как старые письма, выцветшие на солнце, и оттого ещё более мучительными. Биатрис поселила её в этой комнате с видом на лес не случайно. Это была не просто насмешка; это была тонкая, изощрённая пытка, продуманная с демонической точностью. Чтобы Лиана всегда, каждую секунду своего заточения, помнила, что она потеряла. Чтобы каждый день, каждый час видела ту свободу, которая была так близка, которую она почти ощутила в своих ладонях, и которая теперь была так недостижима. Лес манил и дразнил, меняя свои одежды в зависимости от сезона, а где-то в его таинственной, тёмной глубине была она. Рейвен. Что с ней? Как она? Жива ли? Лиана не знала ничего, и эта неизвестность глодала её изнутри, смешиваясь с едким, разъедающим чувством вины, которое было горче любой физической боли. Её утро начиналось однообразно. Приходила прислуга — молчаливые, испуганные женщины с потухшими глазами, — и Лиану отмывали от следов очередного ночного насилия или побоев. Тёплая вода смывала кровь и пот, следы пальцев на её бледной коже, но не могла смыть ощущение глубокого, всепроникающего осквернения, липкое чувство грязи, въевшейся в саму душу. Её кормили простой, безвкусной кашей, после чего оставляли одну в гробовой тишине. Затем снова приносили еду — обычно холодную похлёбку и хлеб — и снова запирали массивный засов с зловещим скрежетом. Иногда, в попытке сохранить рассудок, Лиана пыталась вышивать. Но пальцы, когда-то такие ловкие, отказывались слушаться, дрожали, нитка путалась, и игла больно колола кожу. Она просто сидела, опустив руки на колени, и уставилась на тёмную, манящую кромку леса за окном, эту черту, отделяющую её от жизни. И вспоминала. Это было её единственным спасением и её самой страшной мукой. Вспоминала слова Рейвен. Её прикосновения, которые могли быть сильными, державшими её в безопасности, и невероятно нежными, стирающими все её страхи. Её поцелуи, что обжигали и исцеляли одновременно, заставляя забыть о всех титулах и условностях. Её слова, произнесённые с такой простотой и силой, от которых сжималось сердце: «Останься со мной». Никто и никогда не говорил с ней так. Никто и никогда не относился к ней с такой искренней, грубоватой заботой, не видя в ней лишь титул, красивую куклу или разменную монету в политических играх. — Зачем? Зачем я ушла? Дура я… слепая, глупая дура! — вырывалось у неё шёпотом, переходящим в стон, и она сжимала виски пальцами, словно пытаясь выдавить из памяти тот роковой момент слабости. — Я же знала… Я догадывалась, к чему всё приведёт! Я чувствовала это нутром! Прости меня, Рейвен, прости… прости… Её губы, потрескавшиеся от слёз и беззвучия, безостановочно шептали эти слова, единственная молитва в её личной религии отчаяния: «Прости, прости, прости». Время от времени, когда волна горя становилась невыносимой, она тихо покачивалась взад-вперёд, находя жалкое подобие утешения в этом монотонном ритме. Затем ей приносили ужин, а после ужина в коридоре могли раздаться шаги. Твёрдые, отмеренные и неспешные. И тогда ночь превращалась в живой, дышащий кошмар. Лиана быстро поняла, что Биатрис получала нечеловеческое, извращённое удовольствие от причинения ей боли. И делала она это не в порыве ярости, а искусно, с холодной, расчётливой жестокостью учёного, ставящего эксперимент. Она знала, как ударить, чтобы остался синяк, переливающийся всеми цветами радуги, но не треснула кость. Как прикоснуться ледяными пальцами, чтобы вызвать дрожь абсолютного отвращения. Она мастерски находила самые уязвимые места — и физические, и душевные, — и методично, без тени эмоций, давила на них, заставляя Лиану кричать, молить о пощаде, терять последние остатки достоинства и унижаться. Но никогда, ни разу, она не калечила её окончательно. Ведь сломанную, непригодную игрушку уже не получится использовать снова и снова, растягивая удовольствие. В тот вечер Лиана сидела, как обычно, кутаясь в одеяло, которое уже не могло прогнать внутренний холод. Уже стемнело. Ранние сумерки блёклой весны быстро сменились густой, непроглядной тьмой. Промёрзший за долгую зиму камень стен никак не хотел прогреваться под скудным, болезненным солнцем, и в комнате витал затхлый, ледяной дух. Похоже, сегодня Биатрис не должна была прийти. Иначе она бы уже давно сидела здесь, и унижала Лиану своими язвительными замечаниями, напоминая о её никчёмности, слабости и о том, что она — не более чем вещь, собственность, которую терпят, пока она может приносить пользу. Лиана была рада и этому. Её оставляли в покое. Хотя бы на одну ночь. Одна такая ночь была подарком, маленькой передышкой между актами бесконечного спектакля ужаса. Было темно. Ночь стояла безлунная, густая, как чернила, разлитые по небу. Ни единой звезды не пробивалось сквозь плотную завесу туч. Тишина за окном была зловещей и неестественной. И вдруг, разрезая эту тишину, она услышала крик. Короткий, отрывистый, полный не столько страха, сколько удивления, как если бы человек увидел нечто совершенно невозможное. Затем ещё один, уже с нотой паники. Потом какой-то шум — глухой, нарастающий, как гул разбуженного улья. Лиана наклонилась к ледяному стеклу, пытаясь разглядеть что-то в кромешной тьме, но там было абсолютно чёрно, будто мир за окном перестал существовать. Затем крики стали громче, множились, сливались в нестройный, дикий хор. Во дворе замка замелькали огни — люди с факелами бежали, их тени, огромные и уродливые, причудливо и пугающе плясали по серым стенам. Внизу, в этом кипящем котле тьмы и огня, что-то происходило. Явно шёл бой. Не тренировка, не ссора стражников – а настоящий, смертельный бой. Лиана прильнула к холодному стеклу, её сердце, долгое время бившееся ровно и апатично заколотилось с новой, забытой силой, от которой перехватило дыхание. В груди что-то ёкнуло, зажглось – маленький, почти умерший огонёк. — Рейвен? — пронеслось у неё в голове, слабая, безумная, отчаянная надежда, от которой стало и больно, и страшно. Она прислушалась, стараясь различить звуки сквозь толщу стен и оконного стекла. Резкий, пронзительный, леденящий душу звон клинков, сталь о сталь, рождающая искры в ночи. Короткие, хриплые выкрики. Глухие удары – возможно, древков о щиты, а может быть, и нечто более ужасное, от чего сворачивалась кровь. Топот десятков ног, тяжёлое, прерывистое дыхание, доносящееся словно бы из самого поднебесья. Всё это сливалось в единую, жуткую, хаотичную симфонию насилия, доносящуюся из-за толстых стен, словно адская музыка, играющая для неё одной. А затем она услышала шаги в коридоре. Кто-то бежал. Быстро, отчаянно, поспешно. Крики стали ближе, они раздавались уже не снаружи, а внутри самого замка, эхом отражаясь от каменных сводов. Шум боя приближался, нарастая с каждой секундой, как приливная волна. Он вползал под дверь, просачивался сквозь щели в стенах, наполняя комнату гулом приближающейся развязки. И вдруг — тяжёлые, яростные, нечеловеческой силы удары в её дверь. Дверь затрещала и прогнулась под этим чудовищным напором. Лиана вскочила с кресла и отпрянула, прижавшись спиной к холодному, шершавому камню стены. Её глаза, широко распахнутые от ужаса и невероятного, запретного предчувствия, были прикованы к двери, этому рубежу между её прошлым и будущим. Она не дышала, вся превратившись в один напряжённый слух, в одно ожидание. Каждый новый удар, словно молот, обрушивающийся на её мир, отдавался в её висках, в каждом неровном ударе сердца. Дверь содрогалась, древние петли скрипели, издавая пронзительный, предсмертный металлический стон. Казалось, ещё один миг, ещё одно усилие — и массивное полотно не выдержит, рухнет внутрь, разбив её затворничество в щепки, и тогда… Тогда случится что-то необратимое. Либо окончательная погибель, стремительная и бесповоротная, либо… либо то, о чём она не смела и мечтать все эти долгие, выжженные месяцы отчаяния. Девушка стояла, вцепившись побелевшими пальцами в шершавый камень за спиной, её тело напряглось в ожидании, каждая мышца готова была к прыжку, к крику, к последнему движению. Весь мир сузился до этой трещащей по швам двери, до оглушительного грома за ней, до бешеного, неистового стука собственного сердца, готового вырваться из груди и разбиться о каменный пол. И в этой напряжённой, звенящей тишине её собственного ужаса, разрываемой гулом приближающейся битвы и яростными ударами по дереву, она мысленно кричала одно-единственное имя. Имя, которое стало для неё и самой острой болью, и самой сладкой надеждой, и самым горьким, пронзительным сожалением в её жизни. Имя, которое было её спасением. «Рейвен!»