Зов Леса

Рейвен и Гвен вернулись в лагерь вместе со своим отрядом под вечерние сумерки. Они сбросили у входа в главный зал тяжёлые, набитые доверху мешки с добычей. Помимо мешков с мукой и солью, они притащили несколько тюков с добротной шерстяной тканью, ящик с железными инструментами и даже пару бочонков крепкого вина. Очередной караван, следовавший через лесную чащу из богатого торгового города, был атакован быстро и чётко, без лишнего шума и потерь. Разработанный Рейвен план сработал безупречно — несколько групп перекрыли дорогу спереди и сзади, основная сила ударила с фланга, где охрана оказалась тоньше. Сопротивление оказалось недолгим и бесполезным. Эта удачная вылазка стала логичным завершением трудной, но благополучной зимы. Никто в лагере не голодал и не мёрз, живя сплочённой, крепкой семьёй, где каждая женщина знала своё место и могла положиться на других. Этот коллективный успех был заслугой каждой обитательницы замка. Пока одни, самые сильные и выносливые, ходили на охоту, выслеживая кабана или оленя, другие заготавливали дрова, следя, чтобы в очагах и каминах всегда горел живой, согревающий огонь. Старые и опытные ветераны, вроде Бриг или самой Геры, учили молодых и неопытных девушек тонкостям ремесла — как ставить хитрые силки на мелкую дичь, как правильно обрабатывать шкуры, чтобы те стали мягкими и не портились, как безошибочно отличить съедобный корень от ядовитого двойника. Вместе они чинили прохудившуюся за зиму кровлю древнего замка, вместе пряли шерсть, добытую в прошлых набегах, вместе растили детей, чей звонкий смех наполнял жизнью даже самые мрачные уголки крепости. Если кто-то заболевал — простужался после долгой засады на снегу или ранился на тренировке, — за ним тут же начинали ухаживать все, кто был свободен. Его отпаивали горячими травяными отварами, готовили особую, лёгкую пищу и не оставляли в одиночестве, зная, что душевное тепло так же важно, как и физическое. Здесь не было места зависти или жадности. Вся добыча, от самого крупного алмаза до последнего куска вяленого мяса, делилась поровну, по справедливой необходимости. Последнюю краюху хлеба разламывали пополам, а в бою, самом жарком и беспощадном, каждая знала, что подруга непременно прикроет ей спину, подставит своё плечо, отведёт смертельный удар. Эта взаимовыручка, это железное братство и были их главной силой, их нерушимым щитом против жестокого и беспощадного внешнего мира, который не жаловал одиноких волчиц. Рейвен вошла в главный зал, где уже собирались на вечерний отдых её люди, и свалила в угол свой переполненный мешок. Другие разбойницы, входя следом, последовали её примеру. Вскоре у стены выросла внушительная, многообещающая груда припасов, вызывающая одобрительные кивки и довольные ухмылки. — Ну, как всё прошло? — спросила Гера, откладывая в сторону огромный, почерневший от времени половник. Её лицо выражало спокойное, почти материнское участие. — Всё нормально, — коротко ответила Рейвен, снимая с плеча свой длинный лук и прислоняя его к шершавой каменной стене. — Как всегда. С такими разбойницами мне вообще не о чем переживать. Они расселись на грубых скамьях и поваленных брёвнах вокруг большого центрального костра, над которым уже витал душистый, согревающий душу пар. Гера, как всегда, неутомимая и заботливая, разлила всем по деревянным мискам густую, наваристую похлёбку с крупными кусками мяса, кореньями и специями, запах которой сводил с ума после долгого дня в седле. Рейвен, отхлебнув немного горячего бульона, повернулась к Гвен, сидевшей рядом и с аппетитом уплетавшей свою порцию. — Ты когда к замку Штарк ездила в последний раз? — Дня три назад, — сказала Гвен, не отрываясь от миски. — И ничего. Окно тёмное, как и все предыдущие разы. Ни одного огонька. Видно, не так уж ей там и плохо, раз сигнала не подаёт. Может, обжилась, смирилась. — Даже не знаю, порадоваться мне за Лиану или нет, — тихо, больше для себя, чем для подруги, вздохнула Рейвен, уставившись на переливающиеся языки пламени, в которых ей чудились отблески рыжих волос. — С одной стороны, не хочу, чтобы она страдала. С другой… мысль, что она могла смириться с той жизнью, с той женщиной… режет по живому. — Атаман, да забудьте вы о ней, наконец, — твёрдо сказала Гвен, отставляя свою пустую миску. — Она сделала свой выбор. Она предпочла долг перед семьёй. А здесь, — Гвен обвела рукой тёплый, заполненный людьми зал, — любая молодая девушка будет счастлива и горда стать твоей спутницей. Ищи себе пару тут, заведи новые отношения, закройте старую рану. — Пока не хочу никого, Гвен, — перебила её Рейвен, и в её голосе прозвучала сталь. — Слишком сильно мое сердце поранено. Она сама отставила свою почти нетронутую похлёбку, её аппетит куда-то испарился, вытесненный гложущей тоской. — И как долго ты меня к замку гонять будешь, Рейвен? — спросила Гвен, отодвигая свою миску и глядя на атаманшу с нескрываемым сочувствием и лёгким раздражением. — Всё ещё надеешься, что она одумается? Что в том окне всё-таки появится зажжённая свеча? — Если выставит свечу, значит, она в беде, по-настояшему в беде, и я приду, — твёрдо, без тени сомнения ответила Рейвен. Её синие глаза в отсветах костра казались тёмными, бездонными колодцами, полными старой боли. — Наплюю на всю её гордость, на все наши прошлые обиды и приду к ней. Вытащу из этой клетки, даже если придётся штурмовать эти стены. Но если у неё всё хорошо, если она нашла там свой покой… то пусть живёт как знает. Я не стану вламываться в её налаженную жизнь и навязывать своё общество. Гвен покачала головой, её выразительное лицо стало усталым, плечи слегка опустились под тяжестью этой безнадёжной верности. — У нас нет никого в том замке, Рейвен. Никаких контактов, ни одного верного человека внутри. Раньше там жила старая Роза, прачка, она иногда передавала слухи, да умерла она ещё в прошлом году от весенней лихорадки. Больше не у кого спросить, как там поживает твоя упрямая аристократка. Мы слепы и глухи в этом вопросе. — Поместье Ашбурн конфисковали за долги ещё до нового года. А Алисия, её мать, говорят, на себя руки наложила, не вынеся позора. Значит, баронесса Штарк не выполнила своё обещание, не отдала все обещанные деньги. Меня волнует теперь только Лиана. Хочу знать, как она. Что с ней стало? Если Биатрис так легко обманула и разорила графиню, то что она могла сделать с её беззащитной дочерью, которая оказалась у неё в полной власти? Эта мысль не даёт мне покоя. — Ладно, ладно, — с покорностью в голосе произнесла Гвен, поднимаясь с места. — Угомонитесь. Я поеду к замку опять. Подожду в засаде до самого вечера. Если свечи не будет — вернусь. Но, Рейвен, — она посмотрела на подругу прямым, честным взглядом, — пойми, жила бы ты уже дальше. Лиана ушла. Сознательно. Это был её взрослый, осознанный выбор. Она его приняла, взвесив все за и против. Да и разные вы с ней, как небо и земля. Ты — дитя воли и леса, она — порождение клетки и условностей. Ты сильная и независимая, она… слабая и зависимая. Зачем тебе эта аристократка? Слишком хрупкая, слишком запуганная, слишком… чужая нашему миру. Она никогда не смогла бы по-настояшему стать своей здесь. Рейвен подняла на подругу свой взгляд, и в её глазах была такая неизбывная, глубокая, незаживающая боль, что Гвен на мгновение смутилась и отвела глаза, не в силах выдержать эту открытую рану. — Я всё ещё люблю её, Гвен. Понимаю, что это глупо, нелогично и бесполезно. Но ничего не могу с этим поделать. Она вошла в мою жизнь тогда, в детстве, и осталась в ней навсегда. Это чувство не спрашивало моего разрешения и теперь не слушает доводов рассудка. Гвен устало покачала головой, её плечи опустились. Она смотрела на свою атаманшу — грозную, неуязвимую в бою, уважаемую всеми обездоленными, чьё имя наводило страх на богатых купцов и знатных особ, прекрасную охотницу и искусного, безжалостного воина. И видела перед собой просто женщину с разбитым сердцем. — Грозный атаман, — тихо, почти шёпотом проговорила она, — ты очищаешь карманы знати, раздаёшь награбленное бедным, ты — любимица всех обездоленных, сильная и непобедимая… а своё собственное сердце защитить не можешь. Украла его та хрупкая графинюшка с печальными зелёными глазами, да так и не вернула. И никакие богатства, никакие победы не могут заполнить ту пустоту, что она после себя оставила. Рейвен не ответила. Она лишь снова уставилась на живой огонь костра, где причудливые тени плясали свой вечный танец, смешивая прошлое, настоящее и туманное будущее в одно целое. В её упрямом, тяжёлом молчании была вся горечь неразделённой верности, вся ярость от собственного бессилия и та крошечная, тлеющая искра надежды, которую она не смела признать даже самой себе, но и потушить была не в силах.