Зов Леса

Лиана едва переставляла ноги, почти по колено утопая в липкой, холодной грязи размытой дождём дороги. Её руки, онемевшие и посиневшие от холода, были крепко связаны грубой верёвкой впереди и присоединены к общей цепи пленников. Эта живая связка из отчаяния тянулась на добрую сотню шагов, звеньями которой были люди — испуганные, измождённые, потерянные. Тут плелась вся обслуга замка Штарк: плакавшие горничные с потухшими глазами, конюхи, сгорбленные от бессилия, несколько выживших воительниц гарнизона с пустыми взглядами, уставленные в грязь под ногами, и кухарки, чьи руки, привыкшие к тёплому тесту, теперь судорожно цеплялись за верёвку. Всех, кого падальщики сочли достаточно крепкими для долгого пути и достаточно ценными для продажи, выволокли из горящих руин и согнали в этот позорный строй. Впереди, нагруженные до скрипа, медленно ползли телеги. На них были навалены бесформенные мешки с награбленным добром, вынесенным из замка: картины в золочёных рамах, бочонки с вином, свёртки дорогих тканей, слитки металла и даже разобранная мебель. Всё это болталось и гремело, создавая жуткий аккомпанемент к приглушённым рыданиям и хлюпанью грязи под сотнями ног. Кочевники, эти жительницы Пустоши, когда-то были народами, занимавшимися перегонами скота. Их предки кочевали по бескрайним степям, чтя духов ветра и земли, следуя за травами и водопоями. Но время и алчность делали своё дело. Как и везде в этом мире, многие искали лёгкой наживы. Некоторые племена постепенно отказались от своего старого ремесла, забыли древних богов, духов степи, что вели их предков, и переключились на нападения. Их добычей становились плохо защищённые, но богатые поместья, приграничные деревни, а изредка — и такие вот замки, чьи правительницы проявляли преступную беспечность. Они грабили всё, что можно было унести, а выживших угоняли с собой, чтобы продать в Западном Порту. Это был простой и быстрый заработок, не требующий многомесячного труда под палящим солнцем. Они налетали всей ордой и сметали на своём пути всё, что встречалось. Многие поселения были перенесены вглубь страны из-за этих падальщиков, но переселить всех жительниц с приграничных территорий королевство не могло. Страдали многие. Королева Ингрид регулярно посылала армию на зачистку этих территорий, но как бы она ни старалась угроза, возрождалась — то там, то тут нападения повторялись. И сейчас, в этот промозглый день, Лиана стала пленницей одного из таких племён, которое давно уже не желало заниматься перегоном скота, предпочитая жить грабежом и насилием. И если Рейвен, грабила на дорогах лишь самых жадных и жестоких богачей, справедливость её действий была хоть каким-то оправданием, то падальщикам было абсолютно всё равно, кого грабить, убивать и угонять в Западный Порт для продажи. Для них не существовало разницы между жестокой баронессой и невинной служанкой. Все они были просто товаром. Лиана шла, продрогшая до самых костей и измученная до предела. Холодный весенний ветер пробирался сквозь её тонкое платье, которое теперь представляло собой жалкие, мокрые лохмотья. Страх сжимал её горло тяжёлым, невидимым кольцом, мешая дышать. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Её тело ныло от усталости, а на плечах и спине горели свежие полосы от ударов плетью. Впереди, споткнувшись о корень, выпирающий из грязи, упала пожилая кухарка, та самая, что всегда подкармливала Лиану тёплыми лепёшками. Женщина не смогла подняться, её силы окончательно оставили её. Одна из кочевниц, высокая и мускулистая, с лицом, покрытым ритуальными шрамами, тут же подошла к ней. Без единого слова, с холодной, профессиональной жестокостью, она подняла свою длинную, гибкую плеть и стала избивать лежащую старуху. Хлюпающие удары по мокрой одежде и приглушённые стоны разрывали воздух. Женщина так и не поднялась. Подошла вторая кочевница, что-то коротко и отрывисто сказала на диалекте кочевников. Они быстро отцепили верёвку от шеи бедной кухарки, от общей цепи и, взяв её за руки и ноги, оттащили тело к обочине дороги и бросили в грязную канаву. Затем, так же быстро и эффективно, соединили разорванную связку и, хлёстко взмахнув плётками, погнали колонну дальше. Лиана не могла ни плакать, ни стонать. Слёзы давно высохли где-то внутри, превратившись в едкий пепел, застрявший в горле. Она концентрировалась на единственном, что ещё оставалось в её власти — просто дышать. Вдыхать. Выдыхать. И ставить одну ногу перед другой. Она заставляла себя идти, цепляясь взглядом за спину впереди идущей девушки-служанки. И каждый раз она вздрагивала всем телом, сжималась в комок ожидания, когда свист плети разрезал воздух и жгучая боль опускалась на её плечи или спину. Она не кричала. Она лишь глубже втягивала голову в плечи и делала следующий шаг. Она вымокла под дождём до последней нитки. Холод проникал так глубоко, что казалось, он заморозил самую душу. Страх стал её постоянным спутником, тупым и ноющим, как боль от ссадин на запястьях, которые верёвка стёрла в кровь. В какой-то момент её сознание, не в силах более выносить реальность, отключилось и перенеслось в другое время, в другое место. Тёплое лето. Яркое, почти слепящее солнце. Она и Рейвен на поляне, залитой золотым светом. Они собирают землянику, их пальцы окрашиваются в алый сок. Лиана смеётся, запрокидывая голову, а Рейвен смотрит на неё с такой нежностью и такой силой, что от этого взгляда перехватывает дыхание. Рейвен протягивает ей самую крупную ягоду, и их пальцы касаются. Это прикосновение обжигает, как огонь, но оно же исцеляет все невидимые раны. Было ли это наяву? Или это всего лишь сон, яркая вспышка света в кромешной тьме её существования? Может, вся её жизнь была сплошным кошмаром, а те несколько дней с Рейвен — единственным коротким проблеском настоящей жизни? Сначала была мать, чьи побои и унижения были для Лианы самой первой школой боли. Затем Штарк с её изощрёнными, холодными пытками. А теперь эти сильные, закалённые в бесконечных набегах кочевницы, что гнали её, как скот, в неизвестность, в рабство. И только богам, тем самым, что отвернулись от неё, было известно, что ждёт её в конце этого пути. Лиана глубоко, с судорожным всхлипом, вдохнула. Запах грязи, пота и страха вернул её в настоящее. — Рейвен… — прошептали её бледные обветренные губы, и это имя было единственной молитвой в её опустошённом сердце. — Прости… прости меня… Я всё испортила… И свою жизнь, и твою, заставив тебя страдать… Она шла дальше, цепляясь за это имя. Оно было единственной нитью, связывающей её с тем миром, где существовала любовь, где существовала свобода. Миром, который она сама, по своей глупости и слабости, добровольно променяла на позолоченную клетку. И теперь, когда клетка рухнула, погребя под обломками её последние иллюзии, её ждала лишь ржавая цепь и дорога в неволю. Но пока в её груди теплилась хоть искра жизни, она будет цепляться за память о зелёной поляне, о летнем солнце и о женщине, чьи прикосновения могли быть и сильными, и невероятно нежными. Это воспоминание было её единственным оружием против наступающей тьмы.