Зов Леса

Существование Лианы свелось к простому желанию выжить. Её мир сузился до границ собственного тела — пылающего горла, гудящей головы, ног, превратившихся в два сплошных, пульсирующих шрама. Она обессиленно прижалась к незнакомой девушки, чья спина была такой же влажной и горячей, как её собственная. Любая попытка напрячь мышцы спины или шеи заканчивалась провалом — тело отказывалось подчиняться, превратившись в безвольную, болезненную ношу. Только эта чужая, такая же хрупкая опора не давала ей рухнуть лицом в грязь. Их, как партию испорченного товара, сгрузили в большой деревянный загон на самом краю невольничьего рынка Западного Порта. Это было не помещение, а яма, огороженная высокими, грубо сколоченными стенами, за которыми зиял клочок низкого, свинцового неба. Крыши не было — ни от дождя, ни от солнца, ни от взглядов. Сюда сбросили больных и слабых. Предварительная сортировка прошла с безжалостной эффективностью: крепких, выносливых женщин увели под навесы, их ждала участь вьючных животных на рудниках или плантациях. Самых юных и более выносливых, чья красота ещё угадывалась под слоем грязи, отправили в другую часть рынка. А больных, как Лиана, оставили здесь — в надежде, что какая-нибудь покупательница захочет приобрести товар по дешевке. Но загон обходили стороной. От него исходило нечто большее, чем запах немытых тел — от него веяло тлением, предвестником скорой смерти. Лиана переступила грань, за которой заканчивается простое истощение и начинается медленное угасание. Её ноги, стёртые в кровавое месиво за время бесконечного марша, горели раскалёнными углями. Каждое движение, каждый перенос веса отзывался в костях острой, рвущей болью. Руки, опухшие и покрытые струпьями от грубых верёвок, ослабли, а пальцы плохо слушались. Голова была тяжёлым шаром в котором пульсировала монотонная, неумолимая боль. Она концентрировалась в висках, стуча по внутренностям черепа тупым молотом усталости. Но хуже всего было горло — оно саднило, горело, будто её заставили проглотить раскалённые иглы. И кашель… этот глубокий, надрывный, выворачивающий наизнанку кашель, накатывал приступами, не оставляя сил даже на стон. Казалось, её лёгкие вот-вот разорвутся на клочья и вылетят наружу вместе с клокочущей, солёной на вкус мокротой. Всё её тело сотрясалось от спазмов кашля, а в ушах стоял оглушительный, непрекращающийся звон. Её платье — когда-то крепкое, из тонкой шерсти, вытканной мастерицами дома Штарк, — теперь представляло собой собрание грязных, мокрых лохмотьев, намертво прилипших к коже. Холодный весенний дождь то принимался назойливо моросить, то ненадолго стихал, но высохнуть за эти короткие промежутки ничего не успевало. Ткань стала ледяным саваном, высасывающим последние капли тепла из её истощённого тела. Дрожь стала её постоянным состоянием. Мелкая, неконтролируемая, она пробегала по всему телу, заставляя зубы выбивать частую, беспомощную дробь. С каждым часом жар накатывал с новой силой, сменяясь леденящими провалами озноба, когда её трясло так сильно, что казалось — кости вот-вот разлетятся вдребезги. Сознание уплывало, края реальности расплывались в грязную муть. Лишь приступы кашля, каждый раз всё более жестокие, возвращали её в настоящее — вонючую холодную реальность. Она прислонилась к девушке, которую так же била лихорадка. Почти все обитательницы этого загона были больны. Звуки страдания — хриплые, разно тональные — кашель, стоны, бредовые бормотания и тихий, безутешный плач. Кто-то метался в горячечном забытьи, кто-то лежал неподвижно, уставившись в грязные стены потухшим, ничего не видящим взглядом. От всей этой массы страдающего человечества исходил тяжёлый, сладковато-гнилостный запах — коктейль из пота, гноя, испражнений и болезни. — Эту партию продавай за бесценок, — сквозь звон в ушах Лиана уловила разговор двух надзирательниц, стоявших у входа. — Главное, чтобы взяли. Пока все тут не передохли. — Эти падальщицы гонят товар на износ. Экономят на еде, на привалах. Половина дохнет в пути, а вторую продают даром. А мы портим себе имя таким браком. Надо прекращать брать их товар. Никто даже не подходит, — вторая надзирательница, тощая, с лицом, застывшим в маске вечного недовольства, флегматично констатировала. — Думают что заразные. — А ты подзывай! Кричи, что просто простужены! Мол, в тепле и сытости за неделю, как огурчики будут! — Сказала старшая крепкая женщина с плетью на поясе. Её помощница лениво перевела усталый, абсолютно равнодушный взгляд на сбившихся в живой, дрожащий комок девушек. Несколько совсем юных, почти детей, тряслись в лихорадке, едва слышно шепча что-то и безостановочно кашляя. Лиана с огромным усилием приоткрыла глаза, её взгляд зацепился за фигуру младшей надзирательницы. Она попыталась сглотнуть, но горло было сухим и шершавым, будто её насильно кормили песком. — Пить… — это был не звук, а лишь хриплый выдох, затерявшийся в общем гуле. Её сразу скрутил новый приступ кашля, выгибая её ослабевшее тело неестественной дугой. — Чтоб вы подавились, — пробормотала надзирательница, с откровенным отвращением глядя на них. Она нехотя отошла, взяла старое, замызганное ведро, зачерпнула из стоящей рядом бочки с мутной, покрытой зелёной плёнкой водой и швырнула в ведро деревянную, нечищеную плошку. Затем она отодвинула засов и с силой, брызгами, поставила ведро на землю у входа. — На, пейте! И сдохните вы поскорее, а то запах от вас уже на весь рынок! Лиана, цепляясь за сознание, заставила себя подняться. Мир поплыл, закружился, но жажда, была сильнее головокружения. Она подползла к ведру, зачерпнула горстью тёплую, отдающую тиной воду и с жадностью, почти не дыша, выпила. Потом, шатаясь, взяла плошку, наполнила её и, преодолевая слабость, подошла к той самой девушке, что горела в огненной лихорадке рядом. Та просто лежала на боку, уставившись в пустоту горящими, невидящими глазами, а её тело била беспрерывная дрожь. — Пей… — прохрипела Лиана, с трудом приподняв голову незнакомки и поднеся плошку к её потрескавшимся губам. Та сделала несколько слабых глотков, вода потекла по её подбородку. Тогда Лиана смочила водой самый чистый уголок своего рукава и осторожно протёрла им горячий, покрытый липкой испариной лоб девушки. — Боги… как ты горишь… После этого последние силы окончательно покинули её. Лиана рухнула в грязь рядом с больной и провалилась в тяжёлый, бредовый полусон. Сознание отбросило её в прошлое, в тот день, что врезался в память навсегда. Она увидела не ту сильную, грозную Рейвен, что украла её сердце, а девочку-подростка, запертую в клетке во дворе поместья её матери. Та Рейвен, худая и испуганная, горела в лихорадке. Её тело содрогалось от жара, а из груди вырывался надрывный, душащий кашель. — О боги, — прошептала тогда юная Лиана, и её охватила паника, чистая и безрассудная. — Тебе так плохо… Я что-нибудь придумаю… принесу лекарство… — Убирайся отсюда, глупая аристократка! — выплюнула юная Рейвен, её глаза блестели лихорадочным блеском, смесью ненависти, гордости и страха. — Или тебе нравится смотреть, как я тут подыхаю, как последняя дворняга?! И сейчас, в своём бреду, Лиана снова зашлась новым приступом, который вырвал её из воспоминания и швырнул обратно в ледяную реальность загона. Какая горькая, циничная ирония пронеслось в её воспалённом сознании. Теперь она умирает от той же хвори, что едва не погубила Рейвен в детстве. Та болезнь, пройдя через тело Рейвен закалила её. А Лиану, та же болезнь, казалось, наоборот, добивала, вычерпывая последние остатки сил, превращая в тлен. — Рейвен… — прошептала она, и это имя было едва слышно, просто движение беззвучных, потрескавшихся губ. — Теперь я умираю… Рейвен… а ты… где ты… Время в загоне текло иначе, оно измерялось не часами, а приступами кашля и волнами жара, сменяющими леденящий озноб. Лиана лежала, глядя в серое, безразличное небо, и ей казалось, что она медленно растворяется в этом холодном пространстве, становится его частью — безымянной, никому не нужной. Она думала о том, как причудливо и жестоко закручена жизнь. Все её прежние страхи — теперь казались ей смешными, почти нереальными. Игрушечными страхами для игрушечной жизни. По сравнению с этой простой, физической агонией, с борьбой за каждый следующий вдох, всё это было прахом. Её тело, которое когда-то было источником гордости, предметом восхищения и вожделения, теперь стало её тюрьмой и источником невыносимой боли. Каждый вздох давался с усилием, каждый выдох отзывался хриплой болью в глубине груди. Она пыталась нащупать в себе хоть крупицу того несгибаемого стержня, что всегда чувствовала в Рейвен, но нащупывала лишь пустоту, выжженную болезнью землю, и всепоглощающую, костную усталость. Едва заметной нитью, ещё связывающей её с миром живых, была мысль о Рейвен. Что где-то там, за этими грязными стенами, под этим же серым небом, существует она. Сильная. Несломленная. Пока эта мысль, тусклая и далёкая, теплилась в её угасающем сознании, в ней оставалась искорка. Одинокая, тлеющая под грудой пепла отчаяния, страха и физического разрушения. Она снова закрыла глаза, уже не в силах отличать сон от яви, галлюцинации от реальности, и её бред унёс её прочь, в прошлое, где трава была зеленее, небо — голубее, а надежда — не просто слово. И она снова провалилась в забытье, лёжа среди таких же измученных, умирающих в тихом отчаянии девушек, которые оказались слишком хрупкими, чтобы выдержать страшный, изматывающий марш через пол-королевства. Лиана стала всего лишь одним из многих тихих, угасающих огоньков в этом огромном, безразличном к их страданиям, загоне. Ещё одним телом в длинной веренице тех, кого мир счёл слабыми и потому — ненужными.