Зов Леса

Рынок в Западном Порту был болезнью, язвой, прорвавшейся на теле города. И воздух здесь был ощущался на языке вкусом тысяч гниений. Вонь солёной воды и смолы перебивалась кислым духом протухшей рыбы, сладковатым смрадом гниющей плоти, едким дымом от жаровен с дешёвым углём и плотным, всепроникающим амбре немытых тел, пота, испражнений и отчаяния. Этот запах въедался в кожу, в волосы, в саму душу, оставляя несмываемую печать этого места. Рейвен шла, вжимаясь плечами в толпу, её ноздри вздрагивали, а желудок сжимался в спазме. Каждый вдох был пыткой, каждое движение — преодолением. Она сжимала кулаки так, что короткие ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Безумие, — мысль билась в её висках, как пойманная в ловушку муха. — Полное, окончательное безумие. Они торгуют людьми. Как скотом. — Успокойся, — резкий, как удар хлыста, шёпот Гвен прозвучал у самого уха. Её пальцы впились Рейвен в локоть. — Мы найдем её, заберём и уйдём. Быстро. Тихо. Без драк. — А нас называют бандитами, — прошипела Рейвен в ответ, её глаза, цвета синего неба, метали молнии, выхватывая из толпы то одно, то другое лицо — надменное, жадное, равнодушное. — Нас вешают на площадях за то, что мы отнимаем кошельки у жирных богатых торговок. А они… они торгуют душами. И это — закон. Гвен дёрнула её за рукав, заставляя двинуться вперёд, в самую гущу кошмара. — Твоё благородное негодование сейчас всех нас погубит! Держи язык за зубами и иди! Они пробирались сквозь бесконечные ряды. Деревянные помосты, обитые грубым полотном, служили сценой для самого отвратительного представления. На них, под открытым грязным небом, выставляли «элитный товар» — молодых, красивых девушек. Торговки, огромные, потные женщины с лицами, застывшими в маске вечной усталости и цинизма, дёргали их, поворачивали, заставляли открывать рты, демонстрируя зубы, как это делают с породистыми кобылицами. Их жирные, блестящие от пота руки с силой щупали мышцы на бёдрах и ягодицах, сжимали груди, оценивая упругость плоти. Унижение, застывшее в глазах этих девушек, было острее любой физической боли. Оно было молчаливым и выжигающим изнутри. Некоторые плакали, слёзы оставляли чистые полосы на грязных щеках. Другие смотрели в пустоту, их взоры были остекленевшими, ушедшими в себя, в тот последний уголок сознания, куда не мог дотянуться этот ужас. Повсюду сновали перекупщицы — с глазами-щелочками, в которых горел холодный огонь наживы. Они прохаживались между клетками, что-то быстро прикидывая в уме, торговались с надзирательницами, а потом, совершив сделку, коротко дёргали за верёвку, привязанную к ошейнику, и тащили за собой свою новую собственность. Звон цепей, лязг замков, отрывистые, грубые команды и приглушённые рыдания сливались в оглушительную, безумную симфонию, под которую жирные, разодетые в шёлк и бархат покупательницы с Южных Островов с холодными, оценивающими взорами выбирали себе живые игрушки для гаремов. Рейвен шла, и её тошнило. Кислая желчь подступала к горлу, и она с силой глотала, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Она, Гвен и остальные их девушки, рассредоточенные по рынку, осматривали каждый загон, каждую клетку, каждое жалкое подобие укрытия. Они искали одну. Единственную. Рыжую, как осенний закат. Но среди сотен, тысяч несчастных её не было. Гвен с отвращением наблюдала, как группа торговок, похожих на бойцовых псов, волокла через толпу партию северянок. Те были бледны, как полотно, их белая фарфоровая кожа, никогда не знавшая жгучего южного солнца, была испещрена синяками и ссадинами. Платиновые волосы, некогда гордость Севера, спутались в грязные, тусклые колтуны. Они шли, пошатываясь, их огромные, бездонные глаза были полны ужаса, что на них было невозможно смотреть. Чуть поодаль группа богатых южанок, уже завершив покупки, строила в ровную шеренгу купленных девушек и гнала их в сторону порта, к кораблям, которые увезут их в неволю, навсегда. — Мерзость, — сквозь стиснутые зубы выдохнула Гвен. — Они и детей тут держат. Её взгляд упал на небольшой, отгороженный колышками с натянутой верёвкой загон. Там, сбившись в один дрожащий, жалкий комок, сидели дети. Девочки. От трёхлетних малышек, которые ещё не понимали, что происходит, до девочек-подростков, в глазах которых стояла уже взрослая, леденящая пустота. Они молчали. Это было самое страшное — ни плача, ни стонов. Только тихий, прерывистый шепот и глаза, полные немого вопроса: «За что?» — Их покупают для особых целей, — голос Рейвен прозвучал плоским, безжизненным тоном. — Для частных коллекций. Для обучения «искусствам». Для жертвоприношений в некоторых южных культах. И эти твари, — она кивком указала на группу упитанных, разодетых женщин, с интересом разглядывающих детей, — называют это цивилизацией. Прогрессом. Рейвен с силой плюнула в сторону покупательниц. Плевок лёг в грязь в двух шагах от разукрашенных бархатных туфель одной из них. Та даже не вздрогнула, лишь бросила короткий, ничего не выражающий взгляд в их сторону. — Одна сплошная гниль, — прошептали губы Рейвен. — Весь этот мир — гниль от корней до макушки. — Найдём твою аристократку и вернёмся в лес, — Гвен говорила сквозь стиснутые зубы, её челюсти были напряжены до боли. — К нашим кострам. К нашим правилам. Лучше быть изгоями, чем частью этого «честного» общества. Лучше грабить на дорогах, чем торговать детьми. Они шли долго. От самых ворот, где стояли корабли, привозившие этот «товар», и до самых дальних, самых грязных закоулков этого гигантского аукциона человеческих жизней. Они видели всех. Бледных, почти прозрачных северянок, которые падали от истощения, и надзирательницы пинали их ногами, пытаясь заставить подняться. Смуглых, гордых дочерей Южных пустынь, чьи высокомерные взгляды были уже погашены, но в осанке ещё угадывались следы былой свободы. Крепких, широкоплечих девушек с Западных пустошей, чьи руки, привыкшие к тяжёлой работе, были теперь скованы цепями. Южных красавиц с Солнечных Островов, чья оливковая кожа и тёмные, как глубокая ночь, глаза даже в неволе заставляли сердца покупательниц биться чаще. Хрупких, изящных Восточных девушек с разрезом глаз, напоминающим лепестки экзотических цветов, и кожей, цвета тёплого мёда. Здесь были женщины и девочки со всех уголков Четырёх Королевств. Всех возрастов. Всех цветов кожи. Всех судеб, насильно сведённых к одной — быть проданной. Тошнотворное отвращение подкатывало к горлу волной. Рейвен и Гвен, стиснув зубы, шли дальше. Их миссия была единственным лучом в этом царстве тьмы. И тут их взгляд, почти отчаявшийся, выхватил из общего хаоса нечто на окраине рынка, у самого частокола, отделявшего этот ад от города. Загон, куда сбрасывали тех, кто уже никому не был нужен. Туда, где кончалась даже надежда. Кучка тел, которые лежали и сидели прислонившись к забору, некоторые не двигались вовсе. Тихий, надрывный кашель доносился оттуда. Стоны. И запах… запах был другим. Не запахом пота и страха, а запахом болезни. Гниющей плоти. Смерти. И среди них… — Гвен, — имя сорвалось с губ Рейвен не громче шепота, но в нём было такое отчаяние, что Гвен вздрогнула. Рейвен схватила её за запястье, её пальцы были ледяными. — Смотри. Гвен последовала за её взглядом и ее сердце на мгновение замерло. — Проклятье, — выдохнула она и, не раздумывая, резко зашагала к тому месту. Рейвен, расталкивая встречных локтями, почти побежала за ней. Она увидела её. Лиану. Та полулежала на голой земле, прислонившись головой к гнилому колу. Её лицо, некогда прекрасное и оживлённое, теперь было серой, восковой маской. Грязь покрывала её тонкие черты, синяки под глазами были похожи на фиолетовые пятна смерти. Яркие, огненные волосы, когда-то бывшие её гордостью, теперь представляли собой спутанные, тусклые, слипшиеся от нечистот пряди. Она была худа до призрачности, её кости резко выпирали под тонкой, синюшной кожей. Она не была той Лианой, которую они знали. Она была её тенью. Её эхом. Но Рейвен узнала её. Не глазами — душой. Она почувствовала тончайшую, едва теплящуюся нить, что ещё связывала эту исстрадавшуюся плоть с жизнью. — Лиана… — снова прошептала Рейвен, и её сердце сжалось от такой боли, что мир на мгновение померк. — Молчи! — Гвен впилась ей в руку так, что та онемела. — Мы — покупательницы. Холодные. Расчётливые. Никаких чувств. Поняла? Они подошли к краю этого загона для безнадёжных. Надзирательница, тощая, высохшая женщина с лицом, на котором застыло полное безразличие, лениво подняла на них глаза. — Вам что? Тут бракованный товар. Никому не нужен. — Нужен, — голос Рейвен прозвучал неестественно ровно, она заставила его быть таким. — Рыжая. Та. Сколько? Надзирательница лениво окинула Лиану взглядом. — Эту? Да за пятёрку монет отдам. Дохлая почти. Падальщики с юга королевства привезли, не рассчитали сил. Такое бывает. Не все дорогу с юга выдерживают. Берёте? — Берём, — Рейвен кивнула. — Смотрите, если сдохнет по дороге — чтоб без претензий. Вы же видите, что покупаете. — Мы с нею разберёмся, — грубо встряла Гвен, на её лице играла циничная, жёсткая усмешка. — Отработает свою цену в самом дешёвом борделе. Такие хоть и слабые, но клиентам нравятся — покорные. Рейвен стояла, не в силах оторвать взгляд от Лианы. Та была без сознания. Её грудь едва-едва поднималась, каждый вдох был коротким, прерывистым хрипом. Каждый из этих хрипов отзывался в Рейвен новой раной. Надзирательница, нехотя покопавшись в связке у пояса, нашла ключ и отперла простой засов на калитке из жердей. — Забирайте. Рейвен вошла внутрь. Она прошла мимо других умирающих и опустилась на колени в липкую, вонючую грязь и аккуратно, с бесконечной, сокрушающей сердце нежностью, которую она давно в себе похоронила, подняла на руки тело Лианы. Оно было пугающе лёгким. Хрупким, как высохший лист. В тот же миг Гвен отсчитала пять потёртых серебряных монет и сунула их в потную, жадную ладонь надзирательницы. Рейвен вышла из загона, прижимая Лиану к своей груди, пытаясь своим теплом, своей жизненной силой согреть этот почти угасший огонёк. Она прикрыла её голову своим плащом, спрятав от этого мира, от этих взглядов. — Уходим. Сейчас же, — её голос был хриплым, в нём не осталось ничего, кроме решимости и боли. — Тут, на окраине, одна знахарка живёт, — вдруг, словно мимоходом, бросила надзирательница, прятая монеты в складки грязной юбки. — В доме с синей дверью. Как с рынка — направо, и всё прямо, почти до тупика. Она таких… выхаживает. Но готовьтесь — её услуги обойдутся дороже, чем эта падаль. — Разберёмся, — отрезала Гвен и резко развернулась, поспешая за Рейвен. Они пошли через рынок, и их девушки, до этого невидимые в толпе, мгновенно сомкнулись вокруг них, создавая живое, непроницаемое кольцо из тел и взглядов, полных скрытой угрозы. Они шли быстро, их шаги были твёрдыми и безжалостными. Они уходили из этого ада и уносили с собой измученную и искалеченную жертву.