Зов Леса

Вес Лианы в руках Рейвен был неестественно легким, обманчивым. Эта легкость обжигала сильнее, чем жар, исходивший от тела девушки и прожигавший ткань рубахи Рейвен. Казалось, сама жизнь вытекает из Лианы, унося с собой тепло и плотность плоти, оставляя лишь хрупкую оболочку, готовую рассыпаться в любую секунду. Рейвен вжала подбородок в макушку Лианы, пытаясь уловить хоть какой-то намек на привычный запах ее волос, но чувствовала только тяжелую, сладковатую вонь болезни, пота и грязи. — Дорогу! — Прорычала Гвен. Звук, заставляющий инстинкты пересилить разум. Толпа, плотная, кишащая масса тел, запахов и звуков, расступалась перед ней подчиняясь безоговорочному закону силы. Её плечи, облаченные в потёртую кожу, работали с точностью тарана, отшвыривая, расталкивая, создавая островок пространства в бурлящем человеческом море. Локти, кулаки, твердая линия спины — все было оружием для прокладывания пути. Они миновали последние прилавки, где торговали сомнительным мясом и овощами, уже тронутыми гнилью, и нырнули в узкий проход между двумя обваливающимися зданиями. Рынок остался позади, но его смрадный шлейф преследовал их еще несколько ярдов, пока не растворился в иной, более густой и оседлой вони — квартала бедняков. Здесь воздух был пропитан испарениями из выгребных ям, дымом от печей, топящих чем попало, и кислым запахом нищеты. Стены лачуг, сложенные из глины, обломков камня и гниющих досок, нависали над улицей, почти смыкаясь сверху, превращая ее в грязный, извилистый тоннель. — Её тело… пылает, — голос Рейвен был прерывистым шепотом, обращенным больше к себе, чем к Гвен. Ее взгляд не отрывался от лица Лианы, впитывая каждую деталь, каждый признак угасания. Восковую бледность кожи. Глубокие, неестественные тени под сомкнутыми ресницами. Капли пота, не охлаждающие, а липкие, как смола. — Как я тогда... Память, которую Рейвен пыталась похоронить в самых темных уголках сознания, вырвалась на свободу. Голод, сводивший желудок судорогой. И этот всепоглощающий жар, в котором растворялось сознание, стирая грань между кошмаром и реальностью. Лиану выкрутило новым приступом кашля. Звук был ужасен — не человеческий, а будто изнутри ее рвали когтями на клочья. Тело дернулось в ее руках, выгнулось, и на синеватых губах выступила алая пена. — Боги, все боги, которые есть… пусть выживет. Я больше не отпущу. Никогда. Запру. Спрячу. Прикую цепями к своей кровати. Силу применю. Всю, какая есть. Лишь бы жила. Лишь бы дышала. — Так и нужно было поступить с самого начала! — Гвен обернулась и ее глаза, цвета старой стали, метнули в Рейвен обжигающий разряд ярости. — Силу! А не ждать, пока она сама «одумается»! Одуматься в аду? Ты что, сама забыла, как это бывает? Твои принципы, твоя честность… они стоили ей жизни, Рейвен! Ты сама подписала ей приговор своим благородством! — Я не могла! — в голосе Рейвен прозвучала отчаянная, надтреснутая нота. — Она смотрела на меня… такими глазами… я думала… — "Не могла!" — Гвен с силой пнула валявшуюся под ногами камень, который врезалась в стену, заставив вздрогнуть и отползти в тень пару тощих, ободранных кошек. — Теперь ты поняла, что мир — это дерьмо! И что теперь из за твоего благородства она умирает! Проклятье! Где же этот чёртов дом? Они ускорили шаг, почти бежали по неровной, заросшей грязью улице. По обеим сторонам, в полумраке открытых дверей и оконных проёмов, копошилась жизнь, если это можно было так назвать. Женщины с потухшими взорами стирали в деревянных корытах тряпье. Старухи, похожие на высохших насекомых, перебирали что-то в корзинах. Девочки с лицами маленьких, изможденных старух таскали воду или пытались разжечь огонь в очагах. — Эй, бабка! — Гвен окликнула торговку, сидевшую на корточках у развала. Тот, что она называла своим «товаром», был грудой сморщенных, покрытых плесенью плодов, от которых исходил кислый, забродивший запах. — Лекаря где искать? Женщина с лицом медленно подняла голову. Её мутные глаза скользнули по Гвен, по Рейвен с её ношей, и в них не было ни капли интереса. Грязный, с обломанным ногтем палец тяжело поднялся и ткнул вглубь улицы. — Там. Синяя дверь. Не промахнётесь. — Надсмотрщица, значит, не соврала, — проворчала Гвен, уже направляясь в указанную сторону. Их маленький отряд, остальные девушки, как и договаривались, растворились в переплетении переулков. Слишком заметной была бы группа вооружённых женщин в таком месте. Дверь действительно была когда-то синей. Сейчас это был просто кусок прогнившей древесины, на котором в трещинах и сколах угадывался призрак прежнего цвета, похожий на старые синяки на теле умирающего. — Открой! — Удар кулака Гвен по древесине прозвучал как выстрел. Дверь затрещала, но устояла. — Нам нужен лекарь! Сейчас же! Из-за двери, сквозь щели, пробился голос. Хриплый, пропахший дешёвым табаком и перегаром, налитый такой усталостью, что она казалась опаснее любой угрозы. — Сломаете дверь — лечить будет некому. Катитесь в ад. Мои проблемы мне дороже ваших. Но створка всё же отъехала, впустив в щель лицо. И все вопросы о том, почему искусный лекарь живёт в таком месте, отпали в одно мгновение. Это была женщина. Сложно было определить возраст — не старость, а полная, тотальная выжженность сквозила в каждом миллиметре её опухшего, обвисшего лица. Сеть лопнувших капилляров на щеках и носу напоминала карту несуществующих рек. Глаза, маленькие и глубоко посаженные, смотрели мутно и безучастно, но в этой безучастности таилась звериная, цепкая внимательность. От неё пахло перегоревшим спиртом, едкими травами и чем-то невыразимо тленным. — Что притащили? — её взгляд скользнул по Лиане с холодной, профессиональной оценкой, лишённой всякого сочувствия. — Очередной отброс, поднятый с обочины? Предупреждаю — плата высока. — Заплатим, — произнесла Рейвен. — Всё, что скажешь. Спаси ее. Умоляю. Уголки губ лекаря дёрнулись, изобразив подобие улыбки. Обнажились почерневшие, кривые зубы. — Спасу… Я и не таких с того света возвращала. На стол. И долой с неё это тряпьё — кишит заразой. Она отступила вглубь, и они вошли в царство лекаря. Помещение было одним из самых страшных, что Рейвен видела в жизни. Оно не было просто грязным или бедным. Оно было пронизано самой смертью. Воздух, тяжёлый и спёртый, вобрал в себя мириады запахов — горьких, сладковатых, кислых, гнилостных. Пахло сушёными кореньями, химическими реактивами, гноящимися ранами, кровью и плотью на разных стадиях разложения. На полках, заставленных склянками и банками, плавали в мутных жидкостях неопознанные органы. В углу висели связки сухих растений, больше похожих на отрубленные конечности. — Джини! — клекот лекаря прокатился по комнате. — Стол! Вода! Не зевай! Из-за занавески, сшитой из десятков грязных, рваных лоскутов, вынырнула девочка. Лет тринадцати, с тёмной шоколадной кожей и огромными, не по-детски серьёзными глазами, в которых жила тихая тревога. Она была худа, одета в мешковатую, застиранную до дыр рубаху. Её движения были точными. Она метнулась к массивному деревянному столу в центре комнаты, сгребла с него охапку сушёных трав, костей и нескольких склянок, убрала их на пыльную полку и застелила стол большим куском полотна. Затем рванула к печке, где тлело несколько угольков, подхватила тяжёлый чугунный котёл, зачерпнула воду из ведра и, напрягшись, повесила котёл на крюк над огнём. — Джини, нашла прошлой зимой, — лекарь, бегая вдоль полок, хрипло бросила через плечо. — На свалке у Портового канала. В яме с трупами. Хотела найти тело для опытов но нашла ее. Дышала ещё. Чуть-чуть. Вытащила. Выходила. Язык ей кто-то отрезал ещё до меня, так что немая. Но руки… руки золотые. И учится быстро. Рейвен, не обращая внимания на этот монолог, осторожно уложила Лиану на приготовленный стол. Тело девушки безжизненно распласталось на грубой поверхности. — Раздевайте! Всё до нитки! — лекарь приблизилась. — Эта одежда — саван. Рейвен молча вытащила из-за пояса свой боевой кинжал. Лезвие блеснуло в полумраке тусклым, холодным светом. Вместе с Гвен они принялись срезать с Лианы грязные, пропитанные потом и кровью лохмотья. Ткань, местами прилипшая к ранам, срывалась с отвратительным звуком. И то, что открылось их взору, заставило Рейвен на миг забыть, как дышать. Это было не просто тело больной девушки. Это был свиток, на котором самыми жестокими чернилами была записана история мучений. Рёбра выпирали из-под натянутой, синюшной кожи. Впалый живот, острые кости таза… И повсюду — шрамы. Белые, давно зажившие полосы и свежие красные воспалённые следы от плетей. Синие и жёлтые разводы старых синяков. Свежие, сочащиеся сукровицей ссадины. Ожоги и даже следы от старых укусов "подарки" Биатрис. Это было тело, которое не просто использовали. Его методично уничтожали. Лиану вновь выкрутило кашлем. Конвульсии били по её истощённому телу, выгибая его неестественным образом. Жар, исходивший от неё, стал поистине адским. — Великие Боги… — сорвалось с губ Рейвен беззвучно. Она смотрела на эти следы пыток, и её сердце разрывалось от ярости, боли и вины. Лекарь сунула в руки Гвен, Рейвен и подошедшей Джини жёсткие тряпки. Поставила перед ними таз с водой. Вода была ледяной, с плавающими кусочками льда. — Обтирайте! Всю! Не пропустите ни сантиметра! Жар сбить, иначе к утру от разума её останется одно воспоминание! Живо! Сама же она тем временем вскрыла маленькую, тёмную склянку. Одной рукой она грубо зажала нос Лианы, дождалась, пока та инстинктивно откроет рот, чтобы вдохнуть, и влила внутрь маслянистую, чёрную жидкость. Лиана захлебнулась, закашлялась с новой, нечеловеческой силой, её тело затряслось в падучей. — Выплюнешь — волью новую порцию! — прошипела лекарь, вжимая голову девушки в стол. — Дороже выйдет! И больнее! Она обернулась к женщинам, и её голос прозвучал с той несокрушимой властностью, которую не оспаривают: — Стоите как вкопанные? Шевелитесь! Спину! Грудь! Пах! Всё! Охладите её, или вам останется только молиться о её душе! Началась работа. Неистовая, изматывающая. Гвен, сжав челюсти до боли, с каким-то ожесточённым, почти яростным упорством принялась водить ледяной тряпкой по горячей коже. Её движения были резкими, сильными, будто она пыталась стереть с Лианы саму болезнь, всю грязь этого мира. Рейвен, с глазами, полными слёз, которые она не позволяла себе пролить, делала то же, но её прикосновения были иными — в них была нежностью отчаянье одновременно. Джини работала с потрясающей эффективностью. Она меняла воду, подносила новые тряпки, следила за огнём, кипятила какие-то инструменты в котле. Её большие, тёмные глаза были прикованы к Лиане, в было понимание. Глубокая, безмолвная эмпатия существа, которое прошло через подобный ад. Время в этой комнате текло, измеряемое плеском воды, хрипами Лианы, тяжёлым дыханием женщин и прокуренным бормотанием лекаря, которая теперь растирала в ступке какую-то отвратительно пахнущую смесь из кореньев. Прошёл час. Или два. Внезапно Лиана затихла. Слишком резко. Слишком окончательно. Её тело, до этого напряжённое в борьбе, обмякло. Дыхание стало поверхностным, едва уловимым. Грудь почти не поднималась. — Нет… — Рейвен рванулась вперёд, но лекарь грубо отбросила её руку. — Назад! Не мешай! Это перелом. Или моё зелье убьёт болезнь, или болезнь убьёт её. Теперь всё решает её воля. Её желание жить. — Она кивнула головой в сторону закопчённого чайника, стоявшего на табурете. — А вы… налейте себе. Пейте. Силы вам ещё понадобятся. И не смотрите на меня так. Я не архангел смерти, чтобы щелчком пальцев решать судьбы. Я всего лишь старуха, что научилась с ней торговаться. Иногда… очень редко… мне удаётся вырвать душу из лап смерти. Рейвен отступила к стене и медленно и сползла на грязный, липкий пол. Гвен осталась стоять у двери, прислонившись к прохладной, шершавой древесине. Её кулаки были сжаты. Вся её ярость, вся её доблесть оказывались бесполезными. Не на кого было поднять меч. Враг был неосязаем. И от этого бессилие жгло изнутри сильнее любого огня. А за синей дверью, в самом сердце квартала бедняков, текла своя жизнь. Кто-то рождался в муках, кто-то тихо угасал от голода и болезней, кто-то продавал последнее, что у неё было, за глоток дешёвого пойла. Никто не знал о драме, разворачивающейся в лачуге с синей дверью. Здесь борьба за жизнь была такой же обыденностью, как восход и закат. Исход битвы за жизнь Лианы всё ещё висел на волоске. И эта нить была тоньше паутины, сотканной в кромешной тьме. А Рейвен могла лишь сидеть на грязном полу, прижиматься к стене и слушать тишину, наступившую после хрипов. И молиться. Молиться тёмным, безликим богиням этого жестокого мира, которые, возможно, уже давно махнули на него рукой.