Зов Леса

Солнце с каждым днём наливалось новой силой, отвоёвывая у зимы пядь за пядью. Его лучи, ещё недавно робкие и холодные, теперь уверенно грели землю, заливая лесную поляну перед замком живительным теплом. Прошло два долгих месяца. Два месяца с того дня, когда Рейвен привезла Лиану домой, в старый замок, затерянный в самой чаще. За это время раны на теле девушки окончательно затянулись, превратившись из воспалённых, багровых полос в бледно-розовые, а затем и в серебристо-белые шрамы — немые напоминания о перенесённой боли, но уже не источник страдания. Физически она становилась сильнее: щёки потеряли восковую прозрачность, в них проступил слабый румянец, а руки уже не дрожали от слабости, когда она держала кружку с травяным чаем. Рейвен каждый день, если позволяла погода, выводила её из замка и усаживала на залитом солнцем участке рядом с большим общим котлом, где обычно хозяйничала Гера. Девушка всячески противилась этому, съёживаясь под лучами и любопытными, хоть и доброжелательными взглядами обитательниц лагеря. Ей всё ещё казалось, что она выставлена на всеобщее обозрение, как когда-то на том страшном рынке. — Ну не будешь же ты всё время прятаться в четырёх стенах? — настаивала Рейвен, её голос звучал терпеливо, но в нём угадывалась стальная воля. — Солнце — лучшее лекарство. И тебе нужно привыкать… привыкать быть среди своих. Когда Рейвен и основные силы отряда уезжали в набеги — «обчистить какой-нибудь зазевавшийся купеческий обоз», как выражалась Гвен, — Лиана оставалась под пристальным, но ненавязчивым наблюдением всего лагеря. Маленькая Марта, веснушчатая непоседа, и её верная свита из таких же сорванцов постоянно крутились рядом. Они приносили Лиане охапки жёлтых одуванчиков, пойманных кузнечиков в сложенных ладошках и, заглядывая в глаза, умоляюще просили: — Лиана, сплети нам венок! Ты умеешь красиво! И Лиана выполняла их просьбы. Её тонкие, изящные пальцы, помнившие когда-то игру на лютне и вышивание, теперь неуверенно и скованно переплетали стебли. Движения её были медленными, лишёнными прежней лёгкости, будто она заново училась самым простым вещам. Венки получались немного кривоватыми, но для детей они были совершенством. — Ну что ты, Лиана, — подбадривала её Гера, помешивая варево в котле. — Дети к тебе со всей душой тянутся, всей своей теплотой, а ты с ними как чужая, как будто стена между вами. Лиана откладывала полу готовый венок и глухо вздыхала. — Я и есть чужая здесь, Гера. И всем я столько проблем доставила… — Да каких таких проблем, милая? — отмахивалась старуха. — Из-за меня целый отряд собрали и понеслись через всё королевство. Рисковали жизнями… из-за одной меня. — Ничего... — Гера отложила свою огромную деревянную ложку и, кряхтя, присела на чурбак рядом с Лианой. — Им надо было из леса-то хоть иногда выбираться! Сидели тут по своим засадам в кустах, привыкли, а опыта в городских делах, в сопровождении атаманши в долгой дороге, не так уж и много было. Вернулись теперь — знают, как вести себя в городах, как охранять в пути. Опыт, Лиана. Ценный опыт. — А Рейвен… — голос Лианы дрогнул. — Сколько я ей горя причинила… Она столько страдала из-за меня. А я… я так ужасно, так подло её обидела тогда. Гера глубоко вздохнула, её мудрые, добрые глаза смотрели на девушку с безграничным состраданием. — Да, ей было очень плохо. Очень. Она уходила в самую глубь леса, чтобы никто не видел её боли. Но теперь-то ты с ней. Рядом. — Ей и сейчас больно, — тихо, но с уверенностью сказала Лиана. — Я чувствую это. Она смотрит на меня, и я вижу… вижу отголоски той боли в её глазах. — Потому что она чувствует тебя, дитя моё. Как нечто самое дорогое. И ей больно оттого, что она чувствует твою боль. Вы связаны. Вы так тесно переплелись, словно у вас одна душа на двоих. И тебе, чтобы воссоединиться с душой Рейвен, нужно сейчас просто открыть свою душу ей. Довериться. Перестать прятаться. — Я… я почему-то не могу, — прошептала Лиана, и в её глазах стояли слёзы. — Не знаю, почему. Какая-то стена внутри… — Из-за чувства вины, Лиана. Отпусти его. Оно тебя съедает. Рейвен простила тебя. Давно. — Правда? — в её голосе прозвучала надежда. — А ты как думаешь? — Гера мягко тронула её подбородок. — Если бы не простила, разве стала бы она оберегать тебя так, как оберегает сейчас? Стала бы смотреть на тебя таким взглядом? Нет, детка. Ненависть — она холодная и колючая. А в её глазах, когда она на тебя смотрит… там целое лето. Лиана опустила голову, её пальцы снова принялись перебирать цветы, лежащие у неё на коленях. Гера была права. Она всегда была права. Но страх, тот самый, что поселился в ней в замке у Биатрис, на дороге невольничьего марша, в грязном загоне, пустил такие глубокие корни, что вырвать его казалось невозможным. Он парализовал её волю, не давая сделать шаг навстречу. — Хватит тебя терзать, девочка, — голос Геры стал твёрже. — Успокойся. Ты дома. Каждая из нас заботится о тебе по-своему. Даже эти маленькие чертенята, — она кивнула в сторону резвящейся Марты, — они дарят тебе свою любовь в одуванчиках. Все тебя здесь любят. Перестань грызть себя. Нет твоей вины в том, что произошло. Она помолчала, давая словам проникнуть в мозг Лианы. — Ты была воспитана в послушании и подчинении. Твоя мать вбила в тебя это — и плетью, и холодным словом. Ты поступила тогда как любящая, послушная дочь… хотя, по-моему, твоя мать не заслужила такой бескорыстной, жертвенной любви. Но ты не могла поступить иначе. Ты поступила так, как тебе велел твой разум, твоё воспитание. А иногда, Лиана, не всегда, но в самые важные моменты, надо слушать сердце. Вот тогда, когда оно кричит тебе, бьётся в груди, как птица в клетке… вот тогда оно даёт тебе сигнал, какое решение единственно верное. Успокойся, дитя. Доверься своим чувствам. Отпусти наконец эту вину. Гера улыбнулась Лиане своим беззубым ртом, и встала, чтобы вернуться к своему котлу. В этот момент на поляну влетел отряд. Лошади, взмыленные и довольные, фыркали, на их крупах болтались туго набитые мешки. Рейвен соскочила с седла, её лицо было озарено победной улыбкой. За ней спешивались другие женщины, и в воздухе повис радостный, возбуждённый гул. — Смотри, сколько всего! — кричали они, принимая добычу и выкладывая её в центр поляны. Возникла груда из дорогих тканей, серебряной посуды, оружия и нескольких резных ларцов. Лиана, услышав шум, инстинктивно отпрянула в свою привычную тень — на бревно недалеко от котла Геры. Это место стало её убежищем откуда она могла наблюдать, не будучи в центре событий. И она наблюдала. Её взгляд был направлен на Рейвен. Она смотрела, как та смеётся, раздавая добычу, как двигается её сильное тело, как солнечный свет ложится на её профиль. И глубоко внутри, в самом потаённом уголке её души, шевельнулось что-то тёплое и настойчивое. Смутное желание, в котором она боялась признаться даже самой себе. Желание быть любимой. Желание, чтобы эти сильные руки обняли её в страсти. Но мысль об этом была такой пугающей, такой оголённой, что Лиана тут же потупила взгляд, снова съёжившись в свой кокон одиночества, пряча зарождающееся пламя под толстым слоем страха и неуверенности. Рейвен, смеясь и раздавая указания, вдруг заметила её. Её взгляд смягчился. Она почувствовала это. Не глазами, а всей своей сутью — смутный, но безошибочный сигнал, идущий от Лианы. Словно легчайшее дуновение тепла от того места, где сидела Лиана. Она поймала остатки этого взгляда и тут же угаданное желание, которое та так яростно пыталась задавить. И поняла. Поняла всё без единого слова. Рейвен промолчала. Не подала виду. Лиане и так было достаточно тяжело. Давить на неё сейчас — значило спугнуть, заставить это хрупкое чувство спрятаться ещё глубже. Вместо этого Рейвен лишь на мгновение задержала на ней взгляд . Безмолвное обещание: «Я вижу. Я знаю. Я жду». И только потом, с этой новой, тёплой тяжестью знания на сердце, позвала её. — Эй, Лиана! Ну что ты там опять спряталась? Подойди сюда! Лиана медленно, нехотя, поднялась и робко приблизилась к груде добра. Женщины расступились, пропуская её. — Смотри, сколько всего, — Рейвен указала на ларцы. — Можешь выбрать себе что-нибудь. Что угодно. Кто-то из женщин открыл один из сундучков. Внутри, на бархатной подкладке, лежали украшения. Бусы из речного жемчуга, отливавшие нежным блеском. Золотые подвески с изумрудами, тёмно-зелёными, как лесная чаща в сумерках. Серебряные кольца с сапфирами, напоминающими капли ночного неба. Лиана протянула руку и медленно провела пальцами по сокровищам. Камни были холодными и гладкими. Но в её прикосновении была глубокая пустота. — Зачем они мне? — она усмехнулась, и в этой усмешке прозвучала такая горечь, что у Рейвен сжалось сердце. — Мне… мне всего хватает. У меня есть платье. Еда. Крыша над головой. Большего мне не нужно. Она отвела руку, словно обожглась о холодное золото, и, не глядя ни на кого, вернулась на своё бревно. Она снова, превратившись в тот самый замкнутый, недосягаемый комок, каким была в первые дни. Рейвен проводила её взглядом, и её победная улыбка медленно угасла. Она смотрела на эту хрупкую фигурку, сидящую в стороне от всеобщего ликования, и в её душе заныла знакомая, острая боль. — Как же мне до тебя достучаться? — прошептала она так тихо, что услышала только она сама. — Как разбудить в тебе ту Лиану, которую я знала? Как растопить этот лёд? Ты же хочешь, я вижу это, но просто не можешь выйти из своего кокона... Она понимала, что физические раны зажили. Но самые страшные, невидимые шрамы — шрамы на душе — продолжали кровоточить.