Часть 4
21 октября 2025 г., 23:02
С того дня жизнь Изуку превратилась в странную игру в кошки-мышки, где он сам был и кошкой, и мышкой одновременно. Его кошачья форма стала яблоком раздора между двумя самыми упрямыми и взрывными личностями в его окружении.
Все началось с мелочей. Если Изуку-котенок дремал на подоконнике в гостиной, первым появлялся Бакуго. Он с видом полнейшего безразличия подходил к нему, о чём-то хмыкая, и одной рукой снимал его с подоконника, чтобы унести к себе «надрать задницу в видеоигре». Его поглаживания были грубоватыми, быстрыми, будто он стыдился самого себя, но Изуку чувствовал — в них была своя, странная забота.
Но едва Бакуго исчезал с пушистой добычей в своей комнате, как в гостиной, словно тень, появлялся Монома.
— Где он? — шипел он, обращаясь к кому-нибудь из присутствующих. — Взрывной чурбан не имеет права его утаскивать! Его методика ласки примитивна! Я проводил исследования!
Узнав, где жертва, Монома шел и с театральным стуком распахивал дверь Бакуго.
—Верни его, похититель! Ты не понимаешь его хрупкой психологии!
Далее следовала перепалка, которая заканчивалась тем, что раздраженный Бакуго буквально швырял в Моному смущенного котенка со словами: «На, забери свою тварь, только чтоб не визжал! Сдохните оба!»
Монома ловил Изуку с триумфальным видом и немедленно начинал применять свою «усовершенствованную методику» — чесать за ушком особым вибрирующим движением, гладить против шерсти, а потом по шерсти, и шептать комплименты вроде: «Вот видишь, только я могу оценить твою истинную пушистую ценность».
Изуку, разрываясь между смущением и инстинктивным удовольствием, мурлыкал на всю комнату. Он пытался протестовать, мяукая или превращаясь обратно в человека, но это лишь ненадолго останавливало борьбу. Стоило ему снова принять кошачью форму, чтобы, например, просто поспать, как охота возобновлялась.
Однажды дело дошло до абсурда. Изуку, устав от постоянного внимания, забрался на самый верх книжного шкафа в гостиной, надеясь на уединение. Он только закрыл глаза, как услышал голоса.
— Я видел его первым! — упрямо твердил Монома, стоя под шкафом.
—Он на МОЕЙ территории, клоун! — рычал Бакуго, стоя с другой стороны.
Они устроили настоящую осаду, споря друг с другом, кто имеет право снять котенка с его укрытия. В конце концов, Изуку не выдержал. Он спрыгнул не между ними, а на голову мирно читавшему Тодороки, свернулся клубочком и заснул, пока Тодороки просто поднял бровь и продолжил читать, не сдвинув его.
Бакуго и Монома застыли в немом шоке, поняв, что проиграли нейтральной стороне.
Положение Изуку было двойственным. С одной стороны, быть разменной монетой в чужом соперничестве было унизительно. С другой — он никогда в жизни не получал столько физического контакта (пусть и своеобразного) и не чувствовал себя настолько... нужным. Даже если он был нужен только в форме котейки.
Он сидел на коленях у Момо, которая вязала ему новый свитер, и смотрел, как Бакуго и Монома снова меряются взглядами через всю комнату. Он глубоко вздохнул. Похоже, его кошачья жизнь будет такой же насыщенной и полной испытаний, как и геройская.
***
Но потом... Что-то изменилось в воздухе общежития 1-А. Сначала это было почти незаметно: вместо оглушительных криков из-за закрытой двери Бакуго доносилось невнятное ворчание и... тихие, сдержанные комментарии Мономы. Затем они были замечены за странным ритуалом: Монома с важным видом демонстрировал на диванной подушке «правильную технику чесания за ухом», а Бакуго, хмурясь, внимательно наблюдал и даже... пробовал повторить. Война за пушистого Изуку закончилась не взрывом, а перемирием, которое неожиданно переросло в странный союз. Теперь, когда Изуку, устав после тренировки, непроизвольно превращался в кота и засыпал на диване, его не тащили в разные стороны. Вместо этого с двух сторон к нему подходили Бакуго и Монома. Бакуго грубовато, но уже без прежней стыдливой агрессии, садился рядом, протягивая руку, чтобы погладить его по спине. Монома, пристроившись с другой стороны, с довольным видом специалиста шептал указания: — Нет-нет, кретин, здесь нужно мягче, ты же чувствуешь, как шерстка поднимается? Вот, именно так. О-хо-хо, идеально. И Бакуго, к всеобщему удивлению, слушался. Он даже начал носить в кармане перо на веревочке — «на случай, если этой твари станет скучно», как он оправдывался. Но самое большое изменение произошло, когда Изуку был в человеческой форме. Раньше его уши и хвост были в относительной безопасности, если только их не атаковали девушки с криками «Каваи!». Теперь же у него появилась своя, личная пара фанатов. Изуку мог спокойно делать уроки, как вдруг над ним склонялась тень. Он поднимал взгляд и видел Бакуго, который с нахмуренным видом тыкал пальцем в его ухо. — Хочу потренироваться, — коротко объявлял Кацуки и, не дожидаясь ответа, проводил пальцами по основанию уха, заставляя Изуку вздрагивать и невольно мурлыкать. С другой стороны к нему подбегал Монома. —Позволь мне! Я знаю точный угол! — и он начинал тщательно вычесывать несуществующие колтуны на его хвосте, пока Изуку сидел, красный как рак, пытаясь читать конспект по геройскому праву. Они даже выработали своеобразное расписание. По вечерам, перед сном, они находили Изуку (часто прятавшегося от избытка внимания) и усаживались по бокам. Бакуго чесал за ушами, а Монома гладил хвост, одновременно рассказывая о каких-то «гениальных планах» на будущее, которые Бакуго комментировал редкими ворчливыми замечаниями. Одноклассники сначала смотрели на это с недоумением, но скоро привыкли. Вид сурового Бакуго и театрального Мономы, мирно ухаживающих за смущенным Изуку, стал новой нормой. Как-то раз Урарака, наблюдая за этой сценой, улыбнулась: —Знаешь, Мидория-кун, кажется, твоя кошачья причуда не только спасла их от драки, но и подарила им друг друга. Изуку, чьи уши радостно подрагивали под пальцами Бакуго, смущенно улыбнулся в ответ. Да, его причуда была странной. Иногда неудобной. Но она смогла сделать то, что казалось невозможным — подружить Кацуки Бакуго и Моному Нейто. И в глубине души, под слоем стыда, Изуку чувствовал теплое, громкое мурлыканье, которое говорило ему, что иногда быть пушистым талисманом — это тоже по-геройски.***
Первые симптомы Изуку проигнорировал — легкое першение в горде и странная тяжесть в кошачьих ушках, которые даже в человеческой форме почему-то опустились. Но к вечеру стало ясно — он простудился. Тело ломило, голова гудела, а температура заставляла его то зябнуть, то бросать в жар. Инстинктивно, желая свернуться калачиком и спрятаться от всего мира, он с тихим пфф превратился в кота. Маленький зеленоватый котенок, дрожащий и жалкий, забился в самый темный и безопасный угол своей комнаты — под кровать. Он свернулся там в трясущийся клубочек, его обычно блестящая шерстка была взъерошена, а нос — горячим и сухим. Время от времени его тело содрогалось от чиха — тонкого, жалобного «кхе-мяу!», после которого он грустно облизывал нос и закутывался в собственный хвост еще плотнее. Именно этот звук и услышал Бакуго, проходивший мимо его комнаты. Он замер, нахмурившись. Обычное мурлыканье или мяуканье он бы проигнорировал, но этот жалобный чих прозвучал... неправильно. — Деку? — грубо окликнул он, заглянув в комнату. Внутри было пусто. Но его взгляд сразу упал на темное пространство под кроватью, откуда доносилось затрудненное дыхание. Бакуго присел на корточки и заглянул туда. Увидев больного котенка, он не стал ругаться или кричать. Его лицо стало серьезным. —Так, тварь, заболела, да? — пробормотал он, и в его голосе не было злости, а лишь странная, скупная обеспокоенность. Он не стал силой вытаскивать Изуку. Вместо этого он ушел и вернулся через минуту с небольшой миской с водой и своим собственным, на удивление мягким, полотенцем. Он засунул все это под кровать. —Пей. Не помрешь тут у меня под носом. Вскоре появился Монома. Услышав новости от встревоженной Урараки, он ворвался в комнату с криком: «Где он?! Мой пушистый актив в опасности!» Увидев ситуацию, он немедленно присел на пол и, не обращая внимания на пыль, попытался заговорить с Изуку успокаивающим тоном: —Беда, беда! Но не волнуйся! Я, будущий герой, знаю, что делать! Нужно поддержание гидратации и контроль температуры! Он побежал и принес маленькую пипетку с теплым молоком (смешанным с водой, как он прочитал в интернете) и игрушечный термометр, который, конечно, было бесполезно пытаться сунуть под лапу котенку. Бакуго и Монома, забыв о всех прошлых разногласиях, устроили штаб спасения под кроватью Изуку. Бакуго следил, чтобы тот хоть немного пил, а Монома пытался его «развлекать» тихими рассказами о превосходстве 1-B, которые на больного Изуку действовали как снотворное. В конце концов, им удалось уговорить его выползти оттуда. Бакуго, не говоря ни слова, завернул дрожащего котенка в полотенце, как в кокон, и устроил его у себя на коленях, пока Монома бегал за Айзойвой, чтобы сообщить о болезни студента. Изуку, слабо мурлыкая от тепла и заботы. Быть больным было неприятно. Но знать, что о тебе так яростно заботятся два самых неожиданных человека... может, это даже немного стоило того, чтобы заболеть. Сон Изуку был беспокойным и прерывистым. Завернутый в полотенце, он лежал на коленях у Бакуго, но его всего била мелкая дрожь, а горячий нос судорожно подрагивал. Тихие, жалобные мяуканья, полные страдания и беспомощности, вырывались у него сами собой. Он не контролировал их — это были чистейшие кошачьи стоны, вызванные жаром и ломотой во всем теле. Бакуго сидел, окаменев, его обычная злоба сменилась на беспомощную тревогу. Он не знал, что делать с этим трясущимся, стонущим комочком. Его грубоватые поглаживания, кажется, лишь нервировали котенка. — Эй, лузер... держись, — бормотал он, не находя других слов. Дверь в комнату тихо открылась. На пороге стоял Айзава, приведенный встревоженным Мономой. За его спиной виднелась спокойная фигура Тодороки. — Ну и? — устало спросил Айзава, его взгляд скользнул по дрожащему клубку на коленях у Бакуго. — Он... его лихорадит, — не глядя на учителя, пробурчал Бакуго. — И звуки эти... дурацкие. Айзава подошел ближе и наклонился. Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу котенка, затем к носу. —Высокая температура. Обычная простуда, но в его состоянии... — Он вздохнул. — Тодороки. Шото подошел без лишних слов. Он понимающе кивнул. Осторожно, чтобы не напугать больного Изуку, он присел рядом и протянул руку. Не касаясь котенка, он мягко направил на него легкую струю прохладного воздуха, смешанного с едва уловимым теплом — ровно так, чтобы сбить жар, но не вызвать озноб. Эффект был почти мгновенным. Напряженное тельце Изуку постепенно начало расслабляться. Дрожь стала стихать, сменяясь редкими вздрагиваниями. Его горячее дыхание стало ровнее. Жалобные мяуканья сменились тихим, хриплым мурлыканьем, больше похожим на благодарный вздох. Через несколько минут котенок окончательно утих, погрузившись в глубокий, целительный сон. Его лапки перестали дергаться, а уши расслабленно обвисли. Бакуго, наблюдавший за этим, не произнес ни слова, но его плечи заметно опустились, с них будто свалилась тяжесть. Он не сводил глаз со спящего Изуку, как бы проверяя, не вернется ли та боль обратно. Айзава выпрямился. —Бакуго, не души его. И не тряси. Дай поспать. —Я и не душил, — огрызнулся Кацуки, но его голос был лишен привычной агрессии. Тодороки встал. —Я могу повторить, если температура снова поднимется. Айзава кивнул и, бросив последний оценивающий взгляд на спящего студента-кота и его неожиданно заботливого сторожа, вышел из комнаты. В комнате снова стало тихо. Бакуго осторожно, почти неслышно, провел пальцем по спинке спящего Изуку, убеждаясь, что дрожь не вернулась. Он сидел так, не двигаясь, пока котенок крепко спал, наконец-то найдя покой. Даже взрывной герой понимал — иногда самое важное — это просто быть рядом и не мешать.***
После болезни что-то в Изуку окончательно сломалось и... встало на свои места. Та беспомощная дрожь, тот жар и то чувство полнейшей уязвимости, которые он пережил, ушли. Но ушло и последнее напряжение, та невидимая стена, что заставляла его подсознательно сжиматься при виде двух самых настойчивых «тискателей». Теперь все было иначе. Изуку-котенок мог заснуть прямо на учебнике Бакуго, зная, что тот в худшем случае цыкнет на него, но никогда не скинет грубо. Он мог, мурлыча, тереться мордочкой о его руку, и та — сперва неловко, а потом все увереннее — чесала его за ухом, вызывая бурю довольного урчания. С Мономой он и вовсе стал вести себя как капризный принц. Когда Монома с важным видом начинал свои лекции о «стратегической ценности пушистости», Изуку мог лениво перевернуться на спину, подставляя животик, и Монома тут же забывал все слова, с блаженным видом погружаясь в процесс. Он даже начал заказывать для Изуку специальные мягкие щеточки для вычесывания, и Изуку терпеливо позволял это делать, потому что это было... приятно. Но самое главное доверие проявлялось в мелочах. Однажды Изуку, все еще в человеческой форме, сидел в гостиной и читал. Он был уставшим после тренировки. Не произнося ни слова, он просто пересел на диван между Бакуго и Момой, который что-то горячо доказывал Кацуки о новой тактике. Изуку молча склонил голову и уперся лбом в плечо Бакуго, его зеленые ушки расслабленно обвисли. Бакуго на секунду замолчал, почувствовав тяжесть. Он не оттолкнул его. Он лишь фыркнул, но его рука автоматически поднялась и привычным движением начала чесать основание уха. Изуку ответил тихим, глубоким мурлыканьем, которое было слышно только им двоим. Монома, наблюдая за этим, не стал ревновать или кричать. Вместо этого он удовлетворенно кивнул, как будто наблюдал за удачно завершившимся экспериментом, и осторожно погладил Изуку по спине. Они больше не боролись за него. Они делили его, как общее сокровище. А Изуку наконец-то понял, что его двойственная природа — это не проклятие и не помеха. Это был мост. Мост, который смог соединить непримиримых соперников и подарил ему самую неожиданную и трогательную форму заботы, о которой он только мог мечтать. Лежать вечером в общем зале, растянувшись на диване, пока Бакуго одной рукой листал учебник, а другой чесал ему за ухом, а Монома, сидя на полу, с воодушевлением рассказывал им обоим о своих планах на будущее... Это было странно. Это было нелепо. Но для Изуку Мидории это было одним из самых тёплых и настоящих ощущений дома, которые он когда-либо испытывал. И его мурлыканье, громкое и беззаботное, было лучшим тому доказательством.
